Пётр Алёшкин – Расправа и расплата (страница 7)
Людей на берегу стало еще больше: плеск, шум, смех усилились. Синие лодки на синей реке среди ослепительных искр от играющей воды скользили тихо и важно, как лебеди, туда, где берег порос высокими пенистыми ветлами, где было тихо, безлюдно. Они постояли на берегу, на круче, неподалеку от гостиницы. Далеко было видно. Воздух струился: колебались, плавали дома вдали, трубы завода и темная полоска ельника на горизонте. Они спустились и по берегу побрели к лодочной станции.
Вода чистая, легкая, мягко шлепала о борт тонкий лодки, взвихривалась, журчала под веслами, упруго давила на свесившуюся с борта руку Зины. Поскрипывали уключины. Анохин жмурился на солнце, работал веслами, с удовольствием чувствуя, как вздуваются, шевелятся мышцы на груди и спине, любовался Зиной, ее тонкими белыми руками.
– Ты еще ни разу не загорала, не купалась?
– Нет.
– А я обгорел, когда у матери картошку сажал…
– Ой, поворачивай! – вскрикнула Зина.
Он оглянулся, увидел мчавшуюся навстречу лодку, резко вогнал одно весло в воду, притормаживая, а другим продолжал грести. Лодка развернулась, чиркнула по борту встречной.
К ресторану они пришли за пять минут до открытия. Перелыгин их уже ждал, выделялся среди небольшой очереди: здоровенный, головастый, внушительный. Увидел, расцвел:
– Завидую я вам, отцы. Сияете, как голубки…
– А кто тебе мешает? – весело спросила Зина. – Люба где?
А Анохин сказал, делая тон нравоучительным:
– Это, сынок, неизвестно, завидовать нам надо или сочувствовать. Жизнь покажет – не иллюзиями ли живем.
– Живите иллюзиями, отцы, без них ваша жизнь превратиться в тоскливое существование…
Люба пришла перед самым открытием ресторана. Она была выше, крупнее Зины, но рядом с Перелыгиным выглядела хрупкой. Платье на ней ярче, богаче, элегантней, чем у Зины. Выщелкнуться она любила, шебутная была, прокудливая. Пришла и сразу будто многолюдней стало возле ресторана, хотя кроме нее никто не появился в очереди. Люба и Алеша удивительно подходили друг другу: два сапога пара, как говорится. Оба веселые, подвижные. Время с ними летело незаметно, быстро и долго потом оставалось в душе приятное ощущение от общения с ними. Но спроси у человека через час после проведенного вечера в их компании, о чем говорили, что обсуждали, чем обогатил этот вечер? Пожмет плечами в ответ, скажет – весело было, а если добросовестно задумается, начнет вспоминать, чему смеялись, над чем шутили? Ничего не вспомнит, кроме пары анекдотов.
И Любе, и Алеше не раз намекали, а то и впрямую говорили, что они и есть те самые две половинки, которые ищут друг друга, чтобы соединиться. Однажды Николай спросил у Перелыгина, когда говорил о своей предстоящей свадьбе с Зиной, почему он не женится на Любе? Девка хоть куда: и хороша, и не глупа.
– Лучше я на козе женюсь! – бросил вдруг быстро и нервно Перелыгин с каким-то непонятным ожесточением и брезгливостью.
Анохин растерялся от такого неожиданного ответа, замолчал надолго, не понимая, почему Перелыгин, думая так о Любе, продолжает встречаться с ней. Хотел спросить напрямик, но что-то удержало, не решился. А Алексей добавил также быстро:
– А на Зине я б давно женился, не тянул…
И эти слова удивили Николая. Он считал, что Перелыгина привлекают яркие, бойкие девчонки, а не скромницы, незаметные молчуньи, которые ни одеться прилично, ни за себя постоять не могут: только краснеют, бледнеют, если подденут их острым словом. Сидят в компаниях в уголочке в своих бледных ширпотребовских платийцах. Чтоб нормально одеться, нужно иметь пробивной характер, а где его взять скромницам. Как-то трудно было представить себе такую рядом с Перелыгиным. Фантазии не хватало.
Люба – это другое дело. Украшение любой компании. Всегда на виду. Наверное, не у каждой дочки дипломата появлялось раньше, чем у нее, платье сверхмодного фасона. Где она его брала? Как доставала? За какие деньги? Узнать было невозможно. Где работала она, никто не знал, даже Алексей. Впрочем, он и не интересовался. Знали, конечно, что она два года назад окончила пединститут. Знакомых по институту много было. Когда у нее спрашивали, где она работает, отвечала: «В фирме рога и копыта». Все, естественно, принимали такой ответ, как ильфопетровскую шутку, переходили на ироничный лад, спрашивали: директором? Нет, управляющим, отвечала она. В шутке ее была доля шутки: работала она в областном управлении «Вторсырье», и, конечно, не управляющим. Сидела в конторе, обобщала сведения, поступающие со всей области: сколько собрано макулатуры, рогов и копыт и другого вторсырья.
Тема сегодняшних шуток Любы и Алексея – будущая супружеская жизнь Николая и Зины. Бесконечная тема: анекдоты, подколки. Зина с Николаем охотно поддерживали шутки. Радостно было говорить, думать о том, что скоро они будут неразлучны.
В начале вечера Анохин наблюдал за Перелыгиным. Поразило его утром, что такой большой, огромной силы человек, казавшийся таким уверенным, и вдруг стал таким беспомощным от страха. Алексей понимал, что крепко опростоволосился перед другом, понимал, что Анохин не мог не заметить его состояния, и старался поскорее выбросить из головы неприятный утренний разговор и держаться, как всегда, естественно и уверенно. Если бы не утренняя встреча, то, вероятно, Перелыгин решил бы взять Анохина в газету своим замом, и рад был бы этому, горд, что помог выбраться другу из глухой провинции, но теперь даже мысль об этом казалась ему глупой.
Днем он снова звонил бывшему редактору, узнавал, нет ли чего нового в его деле. Тот ответил, что все пока на месте, но шансы его, Перелыгина, велики, никто вроде не возражает, иной кандидатуры просто нет. Это успокоило Алексея, прибавило уверенности, что скоро он станет во главе газеты, станет заметным в Тамбове лицом.
После разговора с бывшим редактором, сходил в свой будущий кабинет. Не утерпел, страстно тянуло туда, примериться к креслу. Нашел повод, будто номер телефона ему понадобился, который записан в календаре редактора. Входил в кабинет, а сердце сладко щемило. Вот здесь, в этом кресле, за этим столом он будет сидеть, вести редакционные летучки, руководить, решать. Имя его будет стоять первым в каждом номере газеты. Здорово, ядрена вошь!
После первых тостов стало еще веселей. Ресторан быстро заполнялся табачным дымом. Чадили, казалось, все, кроме Николая и Зины. Хрипло и яростно, возбуждая себя и посетителей, ревел ансамбль.
– Отец, – говорил Перелыгин Анохину, – сегодня я тебя не пущу в Уварово. Ночуешь у меня. Места до черта… Возьмем с собой горючее, посидим и – гулять по ночному городу! Хоть до утра… Тихо, тепло, май… Май жестокий с белыми ночами от страстей моих освободи!
В прошлый раз, в воскресенье, когда они были здесь, сидели только до девяти вечера. Поезд уходил поддесятого. Провожали Анохина пешком до вокзала. Он неподалеку. Интернациональная улица в него упирается.
– Я не еду… Мне с утра в обком комсомола. К первому…
Как ни крутился Анохин от разговора о предложении Климанова, неприятен он будет для Перелыгина, но пришлось заговорить. Хуже будет, если Алеша узнает не от него, а от кого-то другого. Может, подумать, что он действовал за его спиной.
В четыре часа, перед тем, как пойти в загс, Анохин звонил Климанову. Сергей Никифорович поздравил его, сказал, что возражений не было со стороны партии и комсомола.
– Рано, конечно, поздравлять, – гудел довольным голосом Климанов. – В Москву тебе еще ехать утверждаться, но, думаю, и там повода не будет отклонять.
– В Москву ехать? Мне?
– Ну, не мне же…
– А когда?
– Когда подготовят документы. Возможно, на следующей неделе… Ты нашему комсомольскому вождю понравься сначала. Звони ему, он ждет.
Николай позвонил, и первый секретарь обкома ВЛКСМ назначил ему встречу на девять часов утра. Говорить об этом Перелыгину нужно. Ведь вместе работать. Если зам редактора тоже уйдет, то на его место, естественно, сядет Перелыгин. Тут вопроса нет. Говоря о том, что ему завтра в обком к первому, Анохин знал, что Перелыгин непременно спросит, зачем он туда идет. И Алексей спросил:
– А чего тебе от него надо: Он ничего не может. Без команды партии он пальцем не шевельнет.
– Алеша, ты знаешь, они хотят к вам непременно со стороны редактора посадить…
– Откуда ты знаешь? – похолодел, напрягся Перелыгин.
– Климанов предложил мне. За тем и вызывал.
– Тебе?! – ахнул Перелыгин, сразу трезвея, но тут же вспомнил утренний урок и с усилием сделал свое лицо изумленным и радостным: – Ну, ты жох!
– Я еще не согласился… Я сказал, зачем на стороне искать, когда свои кадры есть, назвал тебя…
Но Алексей будто не слышал этих слов, продолжал восклицать, стараясь казаться восхищенным, хотя сердце ныло, ныло. Прощай мечты! Прощай заветное кресло!
– Ну, жох! А дипломат какой хитрющий, – повернулся он к девчатам, словно приглашая восхититься вместе с ним действиями Анохина. – Даже другу не сказал… Зря, мог бы пролететь. Надо было посоветоваться, я лучше знаю расстановку сил. Знаю, кто есть кто, и кто на что способен. Через кого ты действовал? Через Климанова?.. Вообще-то правильно, он человек жесткий, сейчас в силе, с ним считаются…
– Да, не действовал я совсем! Я от тебя только узнал, что ваш редактор ушел…