Пётр Алёшкин – Расправа и расплата (страница 6)

– Отдохнуть от запоя захотелось, повкалывать?

Если с ним был кто-нибудь из рядовых милиционеров, оборачивался, звал негромко:

– Илюшин! – или: – Оглобин! – смотря кто с ним был.

А когда Илюшин или Оглобин подлетал к нему с таким видом, будто готов крушить все вокруг, бить морды, выламывать руки, этот миг Сарычев тоже любил, – он говорил спокойно:

– Шустряев нарушает общественный порядок. Возьми!

Шустряев бросался удирать, а длинноногий молодой Оглобин с яростным видом дергался за ним, уверенный, что нет в Уварово человека, способного убежать от него. Но Сарычев сдерживал, говоря:

– Спокойно, Оглобин, спокойно! Куда он денется, свидетелей-то сколько, – обводил он улыбчивым взглядом сразу становившуюся молчаливой орду и чуть громче спрашивал: – Ну, кто добровольно хочет быть свидетелем?

Желающих не находилось. Орда мгновенно рассасывалась, что и требовалось. Но Сарычев делал вид, что огорчен, взывал:

– Куда же вы? Куда? Что же вы такие несознательные? На ваших глазах нарушают общественный порядок, а вы в кусты… Неудахин, Просандеев, где же ваша гражданская совесть?

Неудахин и Просандев убыстряли шаги, опасаясь, что именно они станут свидетелями. Сколько случаев было, когда вызывают как свидетеля, а возвращаешься через пятнадцать суток. Убежавший Шустряев долго потом избегал встреч с Сарычевым, а если вновь попадался на глаза среди пьяной оравы, то уже не дерзил, не вступал в спор, когда к нему обращался Сарычев.

Отметили в городке быстро и то, что не всех трогает Сарычев. Как бы, например, не озоровал, не хорохорился, не выделялся дерзостью среди пьяной орды Мишка Семенцов, сын директора трикотажной фабрики, молодой парень по прозвищу Сын вселенной: он уже побывал на нескольких ударных стройках, откуда возвращался быстро, месяца через три-четыре, работал и в Тольятти, где строился автомобильный завод, так вот, как бы он ни озоровал, Сарычев никогда не обращался к нему, будто бы не был с ним знаком.

Справедливости ради стоит отметить, что Мишка со своей стороны, как бы ни был пьян, старался не дерзить Сарычеву. Между ними как бы был нейтралитет, негласное соглашение: я тебя не трону, и ты меня не трогай!

Любил власть, любил приключения Сашка Сарычев, но никогда не забывался, начальство уважал, был исполнительным, никогда не возражал, с готовностью выполнял все, что прикажут, не обсуждая и не ропща. Это заметили и отметили.

К девушкам и к вину относился спокойно. Знали все в городке, что один раз в неделю, в среду, он бывает у Машки Вихляевой. Любому человеку в городке скажи, что, мол, такое-то случилось в тот вечер, когда Сашка Сарычев был у Машки Вихляевой, и тебе тут же ответят: в среду это случилось, в среду. Знали все и то, что Машка Вихляева, тридцатилетняя разведенка, длиннолицая, большеротая красавица с долгим узким телом, от которой муж ушел потому, что она не могла детей иметь, ушел после того, как узнал, что она в девичестве аборт делала, встречается не только с Сарычевым. Не один раз видели, как, не скрываясь, с веселой ухмылкой открывал к ней в палисадник калитку озорник Мишка Семенцов, Сын вселенной. Он был моложе Машки лет на восемь, да и Сарычев тоже не ровесник ей.

Сосед Машки Вихляевой, Юрка Кулешов, бывший одноклассник Семенцова, но в отличии от Мишки, серьезный парень, после службы в армии работавший шофером у самого Долгова, первого секретаря райкома, смеялся, когда бывал в компании мужиков, что, впрочем, не часто бывало, Юрка Кулешов парень себе на уме, это все знали, так вот он смеялся, говоря, что, мол, ждет, когда пьяный Мишка в среду ввалиться к Машке: вот концерт будет! Но ждал Юрка напрасно, ни разу такого не случилось. Тихо, мирно было в доме Вихляевой. Могла, значит, она ставить на место мужиков.

Районное начальство, особенно председатель райисполкома, намекало не раз Сарычеву, что жениться надо: семейный человек – солидный человек, доверия ему больше. Сарычев понимал: дело говорят, надо – и ждал, когда Зина окончит институт и вернется в Уварово, думал о ней так, словно она уже дала согласие стать его женой. Сегодня начальник областного управления внутренних дел прямо сказал ему, что жениться надо, не гоже быть начальнику милиции холостым. За каждым шагом начальника народ следит. Простому человеку сойдут с рук романы и романчики, а начальнику нет. Осудит народ, верить не будет, уважать не будет. Сарычев ответил, что понимает это и давно готов заполнить пробел в анкете.

– Есть кто на примете? – по-отечески спросил полковник.

– Есть.

– Действуй тогда, не медли.

И Сарычев прямо из Управления помчался в пединститут, разыскал Зину Сушкову. Встретила она его радостно, впрочем, иной встречи он и не ожидал. Все шло, как задумывалось. Но когда он стал намекать ей на свои сердечные чувства, на то, что готов хоть завтра подарить ей свою фамилию, она, смеясь, ответила, что надоели ей фамилии на букву «с» – Сушкова, Сарычев, и она как раз сегодня решила идти в загс с заявлением, чтобы поменять фамилию. И парня уже нашла, готового дать ей свою, на букву первую в алфавите. Он сейчас ждет на пляже.

Сарычев не поверил, думал, что она шутит, сам шутил, что сгноит в тюрьме этого негодника, торгующего фамилией, увязался за Зиной на пляж. Теперь он смотрел, как Николай торопливо одевается под ивой, и все надеялся, что шутят они, разыгрывают его. Молча стоял рядом с Зиной, онемел, ждал, что будет дальше.

Анохин подошел, деловито спросил у Зины, не обращая внимания на Сарычева:

– Паспорт с собой?

– Дома. Я сразу к тебе. Да и рано еще, в загсе перерыв. Успеем…

Даже не сами слова, а деловой тон, каким они были сказаны, убедил Сарычева, что Зина с Николаем действительно идут в загс. Обошел его Анохин, обскакал!

– Ты остаешься? – спросила Зина у Сарычева.

– Да, да, – очнулся тот. – Я искупнусь. Жарко, – вытер он мокрое лицо ладонью и двинулся к той самой иве с кривым стволом.

Каким униженным, оплеванным чувствовал он себя! Трава под ногами казалась черной. И как ненавидел, смертно ненавидел он счастливчика Анохина!

7. Зависть

Зина с Николаем шли назад по горячей пыльной тропе, держались за руки, шли в гору.

– Ты какой-то озабоченный? Из-за Сашки?

– Да ну, глупости! А ты разве не озабочена?

– Я счастлива!

Анохин приостановился, повернулся к Зине, быстро поцеловал в щеку. Тропа сузилась, и Зина пошла чуть впереди.

– Как же не быть озабоченным, – говорил Николай. – Жизнь круто меняется: женюсь, в Тамбов переезжаю, работу меняю…

– Ты не шутил? – повернулась Зина.

– А ты не поверила?

– Ой, это правда!.. И тебе… и нам квартиру дадут в Тамбове? Мы здесь будем жить? Какой ты молодец! Ну, какой ты у меня молодец! – восклицала Зина. – Расскажи, ну расскажи, как тебе предложили? Что говорили?

Анохин, смеясь, прижал к себе возбужденную Зину, потом отпустил, подал руку и стал помогать взбираться на кручу. По дороге к остановке он рассказал, как встретил его Климанов, о чем говорил.

– Мне неудобно перед Перелыгиным… Выходит, я ему дорогу перешел.

– Но ведь Климанов ясно сказал, что его отклонили до тебя. Причем здесь ты?

– Ну да, мне-то ясно, но поймет ли Перелыгин?

– Объясним.

– Надо позвонить ему. Я обещал, что мы отметим сегодняшний день. Где мы посидим?

– В Центральном, конечно. Помнишь, как зимой было здорово?

Перелыгина на месте не было. Сотрудница газеты пошла его искать. Анохин ждал и вспоминал утренний разговор с Алешей. Каким он тоном теперь отзовется? Пожелает ли вообще пойти с ними?

– А-а, молодожен, привет, привет! – загудел в трубке голос Перелыгина. – Подали?

«Успокоился! – решил с облегчением Анохин. – Или слушок дошел, что меня прочат в редакторы. Это быстро у них».

– Алеша, подходи к шести в Центральный ресторан, мы тебя там ждем. С Любкой чтоб…

Потом они были в общежитии на Полевой улице, целовались в комнате, где было жарко, тихо. Большая муха громко жужжала, сердито билась в стекло за тонкими желтыми шторами, искала открытую форточку, но никак не могла найти. «Зараза какая!» – пробормотала Зина, отстраняясь, поднялась с кровати, на которой они сидели, и начала придавливать штору к стеклу, направляя муху к открытой форточке. Муха забилась еще яростней, но быстро нашла выход и пулей вылетела на улицу. В комнате стало совсем тихо. Лишь изредка хлопали двери в коридоре, слышались шаги. Никому не хотелось сидеть в общежитии в такой жаркий день.

Во Дворец бракосочетания входили они размягченные от жары, от волнения. Там было прохладно и пусто. Из комнаты, открытая дверь которой была слева, быстро вышла, мягко ступая по ковру, женщина с приветливым и в то же время каким-то официальным лицом. Она дала бланки, усадила за широкий стол. Говорила она чинно, торжественно, каким-то металлическим голосом, как диктор радио. От этого тона Николай с Зиной еще сильнее заволновались. Когда женщина ушла в свою комнату, Зина шепнула, поглядывая на дверь:

– Если бы я здесь работала, я бы так радостно всех встречала, что…

Николай коснулся ласково ее руки, и она не договорила, замолчала, улыбнулась нежно, вздохнула и продолжила заполнять анкету.

Из прохладной комнаты Дворца вышли они в жару, присмиревшие, шли по Интернациональной улице к площади Ленина молча, держась за руки. Не сказав друг другу ни слова, добрели до Советской улицы, перешли ее и по переулку мимо музыкального училища и бывшего Казанского монастыря с его кирпичными стенами и соборами двинулись к реке.