Пётр Алёшкин – Расправа и расплата (страница 10)
Перелыгин не знал, что Долгов быстро ткнул в кнопку, включил магнитофон, подсоединенный к телефону, и теперь отчаянно давит на кнопку вызова секретарши.
– Не пугайтесь, Виктор Борисович, звонит ваш друг. Вы сами видели документы, которая собрала милиция?
Долгов, зажав рукой трубку, крикнул шепотом влетевшей в кабинет секретарше:
– Сарычеву звони срочно! Пусть узнает, откуда звонят. Быстро!
Секретарша исчезла, а Долгов также спокойно сказал в трубку:
– Дорогой мой друг, я так и не понял, какая папка? Какие документы? Что вы хотите? Говорите яснее.
– В той папке, как вам известно, были документы о подпольном цехе на трикотажной фабрике, о продаже квартир и машин, о подпольной деятельности некоторых председателей колхозов. Все это вы хорошо знаете. Но не знаете, что Ачкасов перед тем, как его убил сын председателя колхоза по вашему приказу, побывал в общежитии у Анохина, зама главного редактора вашей газеты, и они каждый документ сфотографировали. Пленка находится в комнате Анохина. Отпечатать он еще не успел. Вы меня поняли?
– Пока ничего не понял. Продолжайте…
– Часа через три Анохин будет в Уварово. Это все, что я вам хотел сказать…
– Послушайте, дружочек, теперь меня. Вот что я вам посоветую: поменьше читайте западных детективов, поменьше смотрите «Фантомасов» и подобный бред не будет приходить вам в голову. А лучше обратитесь сразу в психбольницу…
– Виктор Борисович, смотрите, как бы вы не проморгали на этот раз. Анохин завтра собирается с пленкой в Москву. До свиданья!
Перелыгин кинул трубку на аппарат и долго вытирал платком лоб, виски, шею, долго не мог унять дрожь внутри. «А, хрен с ним! Дело сделано!» – прошептал он, поднимаясь. Подошел к окну и стал с тоской смотреть на деревья городского сада, на красно-желтое неподвижное колесо обозрения, на карусели, качели…
А Виктор Борисович как только из трубки послышались короткие гудки, ткнул пальцем в кнопку, вызвал секретаршу и ласково глянул на нее:
– Ну?
– Выясняет.
– Хорошо. Попросите его, пожалуйста, ко мне. Как придет, пусть входит… и никого не пускайте…
Милиция была через дорогу, Сарычев должен скоро быть. Недолго выяснить откуда звонили. Скорее всего из Тамбова, из автомата не могли. В переговорном народу полно, все слышно. Провокация? Но зачем? Точно описал содержание папки. Знает! Тоже видел документы? Может, ловушка? Заставить нас охотиться за Анохиным? Зачем, зачем? Если пленка существует, материала хватит прокурору, чтоб на всю жизнь законопатить. Если не хуже… А если папку держали в руках, почему не пустили в ход, почему у Ачкасова осталась, Что-то не то? А что? А если не провокация? Если Анохин кому-то мешает? Сейчас он в Тамбове… видимо, возвращается. Съездил удачно, скоро из Уварово уберется… Пораньше надо было его отсюда изъять! Видел же, опасный человек. Недооценил. Можно было раньше присмотреть ему местечко в Тамбове. А теперь, если не наврал этот друг, видел он документы, сфотографировал их, отправит в Москву, дело плохо… За убийство ментов могут к стенке… Нужно обезвредить! А если провокация? Но человек тот знает о документах… А откуда он знает о сыне председателя? Анохин утром уехал в Тамбов, о смерти Ачкасова он не должен знать. А этот уверенно сказал о его убийстве. Откуда узнал?.. Не Сарычев ли ведет двойную игру? Но зачем? Он с нами крепко… Сам организовывал убийство… Но знаем об этом только трое: Сарычев, он да шофер, Зубанов Славик, сын председателя. Да и Зубанов не должен знать о его, Долгове, участии. Он имел дело только с Сарычевым. Только Сарычев знает, по чьей воле умер Ачкасов. Почему его так долго нет? Пора уж…
Долгов позвонил на трикотажную фабрику директору, предупредил, чтоб поскорее приводили в порядок документы, прятали концы, а то дело серьезный оборот принимает, приказал, чтоб подпольные склады, известные милиции, были очищены и заполнены ширпотребовской продукцией быстро, но без суеты, спокойно, чтоб никаких подозрений ни у кого не возникло. Обычная работа. Сейчас со станции придут несколько контейнеров, весь товар в Тамбов.
– Может, как обычно, машинами? – спросил директор. – И быстрее, и удобнее.
– Нет, нет. Контейнеры.
Долгов говорил своим обычным тихим спокойным голосом, таким тоном, каким в ласковые минуты обсуждают с женой, как провести выходной: в гости сходить или в кино. Виктор Борисович, когда был директором трикотажки, узнал однажды, что Климанов, будучи первым секретарем райкома, высказался о нем, что нравится ему, как Долгов руководит: не кричит, не ругается, спокойно, деловито, толково, и дела ладятся. В те времена Виктор Борисович, бывало, и глоткой брал. Но после такого мнения начальства, приказал себе ни в каких случаях не повышать голоса. Строгость нужна в поступках, а не в тоне. Страшнее всего для подчиненных было услышать от него ласковое: ты, дружочек, не дорос, видно, для такого дела, не получается у тебя, я посоветуюсь, мы подыщем тебе другое местечко, по силам. Это значит, что крест на тебе поставлен, уезжай из района, если расти по должности хочешь. Опустит в такую дыру, откуда никогда не выберешься, и забудет навсегда.
Поговорив с директором трикотажки, Виктор Борисович позвонил начальнику станции и сказал, что фабрика срочно просит платформу с контейнерами, затоварились.
– Что же они заявку не делают? По форме. Я сейчас гляну, на какое число они вагоны просили.
– Василий Петрович, дружочек, я не знал, что у вас никаких прорех не бывает. Ей-Богу, не знал… Затоварились люди. Сверх плана произвели, а мы за это казнить их будем. Так? Когда заказывали вагон, тогда и пришлете, а платформу с контейнерами прямо сейчас. Я пообещал, что через час будет. Неужели я не сдержу слова?
– Через час? Я думал раньше, – совсем иным тоном, бодро отозвался начальник станции. – Сделаем. Туда пятнадцать минут ходу.
– Я так и знал, что не откажете.
Не опуская трубки, Виктор Борисович набрал номер Сарычева. Он отозвался сразу.
– Выяснил?
– Я звонил вам, занято было…
– Откуда был звонок? – нетерпеливо перебил Долгов.
– Из Тамбова. Из кабинета ответственного секретаря газеты «Комсомольское знамя» Перелыгина Алексея Андреевича.
– Эге… Кто он? Что ты о нем знаешь?
– Пока ничего. Узнать?
– Не надо… Иди ко мне…
Долгов медленно опустил трубку на аппарат, задумался. Значит, Перелыгин… Ответсек газеты, где редактором будет Анохин. Анохин там печатался часто, значит, знакомы. Он сказал, что Анохин через три часа будет в Уварово. Долгов глянул на часы. Едет автобусом. Но он должен сегодня встречаться с секретарем комсомола. Побеседовал уже, так, что ли? Без четверти десять только. Откуда же ответсек знает? Значит, Анохин доложился ему, звонил! А если звонил, значит, знакомы близко, в таком случае Анохин мог ему рассказать о встрече с Ачкасовым. Ведь об этом знает только Анохин, больше никто. И сам Анохин фотографировал документы, предварительно просмотрев. Были-то они только вдвоем с Ачкасовым. Ачкасов умер сразу после встречи. Остался один Анохин. Только он мог рассказать о содержании папки, о пленке. Так, так, так… Но откуда Анохин узнал, что Ачкасов мертв, и даже убит сыном председателя колхоза. Не вяжется, не вяжется… Что-то иное… А если по дороге в Тамбов Анохину кто-то рассказал о смерти Ачкасова, и он вычислил? Могло быть такое? Нет, не могло. Можно было узнать о столкновении машины с мотоциклом, но кто мотоциклист, жив ли он, и кто вел самосвал, этого узнать было невозможно. Свидетелей не было. Сарычев говорит, свернулись быстро, мгновенно. Останавливалась какая-то машина, но милиция отправила ее сразу. Труп Ачкасова они не видели. Что-то не то здесь? Зачем Перелыгин звонил? Ненавидит Анохина. А если не Перелыгин звонил, а кто-то другой из его кабинета, просто воспользовался его телефоном?
Без стука вошел Сарычев: молодой, счастливый, беспечный, розовощекий. Он не заметил, что Долгов озабочен, непривычно хмур. Виктор Борисович быстро рассказал ему о звонке, о сомнениях.
– Так это я сказал Анохину, что пьяный Ачкасов вмазался в самосвал.
– Ты? – изумился Виктор Борисович. – Ах, ты Господи! Ты же вчера в Тамбове был. А я голову ломаю… Вместе ехали?
– На вокзале встретились, в Тамбове… Так я гляжу, чей-то он с лица сменился, когда я ему про Ачкасова…
– Погоди, – перебил его Долгов, набирая номер телефона: – Как ты, говоришь, ответсека по отчеству… Андреич? – и спросил в трубку: – Алексей Андреевич?
Перелыгин отозвался, и Виктор Борисович с облегчением узнал по голосу, что звонил ему только что именно он.
– Не узнали, Алексей Андреевич? Вы только что звонили мне… Я Виктор Борисович Долгов, из Уварово.
– Кому звонил? – запнулся, растерялся Перелыгин. Спина похолодела у него, а на лбу испарины выступила. – Не знаю я никакого Долгова…
Виктор Борисович почувствовал, как дрогнул его голос, и улыбнулся.
– Дружочек, милый, голоском-то владеть еще не умеете, хотя бы конфету за щеку положили, прежде чем звонить. И сейчас голосок дрожит. Видать, молод еще. Сколько вам лет?
– Двадцать пять, – неожиданно для себя послушно пролепетал Перелыгин.
– Понятно. Хочется редактором стать?
Алексей молчал. Трубка в руке его трепетала. Страстно хотелось ее бросить. Побитым взглядом глянул он на девушку, рабкора с завода «Электоприбор», которая показывала ему свою заметку.