Пётр Алёшкин – Расправа и расплата (страница 11)
– Станете вы редактором. И месяца не пройдет, как станете. Это я вам обещаю. А вы пообещайте забыть то, что вы мне сообщили, но прежде скажите, откуда вы взяли весь этот бред, в чьем воспаленном мозгу он родился?
– Погодите… сейчас… – Перелыгин опустил трубку и жалко улыбнулся девушке: – Серьезный разговор… подождите за дверью…
Девушка вышла, и Перелыгин поднял трубку.
– Анохин мне рассказал…
– Ясно… Пленочка, значит, существует?
– Зачем ему врать…
– Это да. Он ее в Москву хочет везти… А где она у него? Не сказал…
– В комнате, должно… Он думал, что так…
– Ну, все. Вам надо забыть об этом. Как станете редактором, мы еще встретимся не раз. Меня в обком работать приглашают. Это секрет пока, секрет, как другу говорю, ведь вы так представились… До скорой встречи!
Виктор Борисович усмехнулся, пробормотал задумчиво:
– Ну-ну… – и улыбнулся Сарычеву. – Приятно с толковым человеком познакомиться. Ты узнай о нем побольше. Пресса нам нужна, ох как нужна. Видать, хороший человек, был бы еще умный. Трусоват, жаль, трусоват… А может, и к лучшему…
– Вы от нас действительно собираетесь?..
– Зовут, дружочек. Надо… Тебе только двадцать семь, а мне уже тридцать пять. Надо, пока зовут… но не позвали бы нас в другое место? Часа через два с половиной в Уварово вернется Анохин. Поделился с одним, может, поделиться с другим. Нужно заставить его молчать и немедленно изъять пленку, немедленно. Как все это сделать?
– Как? Просто…
Сарычев с каким-то сладострастным удовлетворением узнал, что Анохин влез в эту историю и нетерпеливо ждал, когда Долгов даст команду убрать его. Уберет с большим удовольствием, чем Ачкасова. Тот был безвредный служака, дубоватый, а этот… этот… Даже в мыслях не хотелось Сарычеву связывать Анохина с Зиной. Этот хищник, рвет все из рук, прошляпишь, проглотит и не облизнется.
– Нет, трупов больше не надо. Шорох пойдет по городу. Как бы боком не вышло?
– Мы быстренько… никаких следов. Был и нету!
– Не подходит… розыск, шум… Думай! Сейчас нужно немедленно найти пленку. Сам поезжай, и тихо, тихо. Идеально, если никто не увидит тебя в общежитии.
– А ключи? Как открыть? Он же один живет.
– Да, – крякнул Виктор Борисович. – Без коменданта не обойтись. Пригрози, чтоб молчал. И действуй так, чтоб сам Анохин следов не заметил…
Сарычев все уголки облазил в комнате Анохина, десятки пленок просмотрел, но той, что нужно, не было. Каждую тряпку ощупал, а пузырек из-под туши открутить не догадался. Хотя держал в руках. Взял, переставил, когда ящик стола выдвинул.
10. Мать
Анохин не собирался заезжать к матери по дороге из Тамбова. Но чем ближе подъезжал автобус к повороту на Ржаксу, тем сильнее становилось желание забежать на часок в деревню, увидеть мать, рассказать, похвастаться, что его переводят в Тамбов, и не просто в областную газету, об этом он еще мог мечтать, а сразу главным редактором. Такое он не мог представить себе даже в самых смелых мечтах. Иногда, по вечерам, думая о будущем, он видел себя в Москве известным журналистом, сотрудником центральной газеты. Как он переберется в столицу, не знал, считал, что проложит туда дорогу пером, своими статьями, очерками, а не через должность.
Анохин понимал, что, чтобы сделать карьеру, нужен человек, который должен тебя толкать, рекомендовать, пробивать дорогу. Таким человеком мог быть в Уварово только первый секретарь райкома партии. Но Анохин не обладал умением подольститься, услужить начальству, каким-то образом войти в доверие и поддерживать это доверие постоянно. Ему не то, чтобы было противно это, просто он никогда не задумывался над этим и не собирался делать, старался хорошо работать, писать много и писать так, чтобы читатель не скользил глазами по строчкам его статьи, а переживал то, что он описывал. Когда так получалось, он с удовольствием слушал похвалы знакомых и коллег. Его уже опасались в Уварово, поговаривали, что лучше не попадаться к нему на перо, пропесочит, выставит на посмешище, потом моргай.
Когда показался поворот на Ржаксу, Анохин окончательно решил забежать к матери, порадовать ее. Она должна быть дома. Два урока сегодняшних уже провела. Теперь, скорее всего, на огороде полет картошку, если, конечно, не задержалась в школе. Анохин выскочил из автобуса, спустился по тропинке с грейдера к придорожной лесопосадке, прошел ее насквозь, вдыхая горьковатый запах листьев и травы и направился по проселочной дороге, тянувшейся по зеленому полю ржи.
Вдали виднелись крыши деревни среди зелени тополей и яблонь. Ветерок теплым дуновением шелестел молодыми стеблями ржи. Невидимый жаворонок сладко, томительно заливался где-то в вышине, и казалось, что сам воздух поет, исходит счастьем, покоем, радостью. Хотелось закричать, запеть, броситься в рожь, упасть на спину. Анохин не сдержался бы, запел, так его распирало, но сзади слышались спокойные голоса знакомых женщин-попутчиц. Подумалось, что они не поймут его, примут за сумасшедшего или пьяного.
На двери веранды висел замок. Анохин прошел мимо порога, двинулся через двор по тропинке на огород. Из-за пышных молодых кустов вишен не видно – там ли мать или нет. Он открыл калитку, прошел сквозь кусты и увидел мать в белом платочке, чтоб голову не напекло, в сиреневом халате, который он привез ей из Москвы. Услышав стук калитки, мать, Ольга Михайловна, подняла голову, оперлась на тяпку, которой полола картошку, взглянула в его сторону и заговорила тревожно и радостно одновременно:
– Ой-ой, Коля! Чтой-то ты среди недели… Случилось что?
– Случилось, случилось! – сиял он, подходя. Обнял, хотя виделись всего три дня назад, в воскресенье. – Я из Тамбова. Заявление с Зиной подали. И еще одна новость…– отстранился он, глядя на мать. – Ни за что не угадаешь!
– Ну, говори, говори!
– Мне предложили стать главным редактором «Комсомольского знамени»! – выпалил он.
– Тебе? Главным! Брось?!
– Да! За этим и ездил в Тамбов. Уже собеседование прошел. Анкеты дали заполнять. В Москве утверждать будут!
– Не сорвется?
– Причин нет.
– Ой, смотри, захотят, найдут… Стукнет кто-нибудь о чем-то!
– Стучать не о чем. Я чист, как ангел! Да и зачем?.. Все неожиданно так произошло. Сразу налетело и закрутилось. Я даже не знал, что главный уходит… Омрачает немного: Алеша рвался на это место, не взяли его. А он, видно, очень хотел…
– А говоришь, некому стучать!
– Ну, мам, мы же с ним друзья! Как ты могла подумать об этом! Я тебе сколько о нем рассказывал. Алеша – замечательный парень!
– Хочешь – не хочешь, а ты ему дорогу перешел. Когда речь о карьере идет, через друзей запросто перешагивают. Сколько таких случаев было…
– Мам, ты же знаешь, никогда я не думал о карьере, о кресле главного. И Алешка знает, что не думал я. Не, мам, не говори мне больше об этом. Не отравляй душу… Я его сразу сделаю своим замом. Я уж сказал ему об этом. Он доволен.
– Ох, и наивный ты у меня. Сколько тебе шишек еще набивать! Ой-ей-ей! Помни только всегда: область это не район. В Уварово все видно, каждый шаг на виду, поэтому и народ чище, побаивается огласки, честь блюдет. А в области народу больше, и люди коварней…. Что же мы тут стоим? Пошли, я тебя покормлю. – Они потихоньку двинулись к меже, переступая через невысокие картофельные кусты. – Тебе ведь еще на работу надо попасть, да? А то, может, ночуешь и утречком с поездом?
– Нет, я через полчасика двину на вокзал. Надо к поезду успеть… Я просто на минутку забежал, тебя обрадовать!
– Ну, смотри.
– Здрасте, Николай Игнатьевич! Мать проведать решил?
Анохин увидел в соседском саду тетю Любаньку, пожилую женщину с круглым сморщенным лицом. С тех пор, как он вернулся из Москвы и стал работать в газете, соседка начала звать его по отчеству. Сначала он смущался. Анохин поздоровался, сказал, что по пути из Тамбова заглянул, а мать не выдержала, похвасталась:
– Его на работу в Тамбов переводят, главным в комсомольскую газету!
– Я всегда говорила, сын у тебя умница. Далеко пойдет. Он еще в Москву на белом коне въедет, увидишь!
– Дожить бы…
Мать была у Николая не старая. В прошлом году пятьдесят лет отметили. Вырастила Ольга Михайловна сына одна, выучила. Отец Николая, Игнат Николаевич, работал в Сибири, строил мосты через таежные реки. Ольга первое время моталась по тайге вместе с молодым мужем, а потом, когда родился Николай, не смогла больше жить кочевой жизнью, вернулась домой, устроилась в школу учительницей. Игнат помогал ей деньгами, но виделись они редко. Из такой дали не наездишься. А года через три Игнат сообщил ей, что собирается жениться на своей секретарше. Больше Оля не видела бывшего мужа, доходили слухи до нее, что Игнат Николаевич стал большим начальником в Сибири. Деньги от него на воспитание сына шли регулярно, пока Коля не окончил университет. Но встречаться они никогда не встречались, и Николай не знал, как выглядит его отец. Подспудная обида на отца за то, что тот кинул их семью, жила в нем всегда. Всю свою жизнь Ольга Михайловна отдала сыну, и теперь надеялась, что он будет покоить ее старость.
В доме мать сказала с сожалением, имея в виду соседку:
– Ляпнула я ей, а зря… Через час вся деревня знать будет.
– Ну и пусть говорят, не о плохом же…
– Как бы не сглазили… Надо было дождаться утвержденья…