Прямой Макинтош – Сморода река (страница 5)
Но вот какое дело: армия – это приказы, наставления, предписания и прочая дисциплина. Подпись на мобпредписании ставит военком, надо идти к нему. А с военкомом тяжело, он должен был уйти на пенсию по предельному возрасту, а тут за неделю до этого события так не вовремя объявлена мобилизация. Нет у человека настроения, ему надо на пенсию, но увы… Естественно, в очередной раз я слышу, что это все придумки, так невозможно. Но почему? Ведь в центральном военкомате сказали – можно!
– Да как я тебя отправлю? Отправлять положено командой, со старшим команды, который личные дела перевозит. А тебя как, если ты не на Наро-Фоминский полигон поедешь, а один и в другую сторону?!
– А кто у вас старший команды?
– Как кто, вот старший сержант Такойто Такойтович Такойтов.
– Отлично! А я буду старший лейтенант Прямой Макинтош, начальник команды в составе старшего лейтенанта Прямого Макинтоша. Я же его личное дело и повезу! Все-таки старший лейтенант – куда более серьезный человек, чем старший сержант.
– Но это бред какой-то, – парировал все мои доводы военком.
– Да что же вы за люди-то такие?! Ни из армии не даете уволиться, когда мне надо, ни попасть в армию, когда я вам нужен! – я чувствовал, что уже бессчетный раз за день на меня начинает накатывать почти привычная волна пустоты. Вот сейчас это будет точно все. Даже если вы потом пришлете повестку, приедет весь Кремлевский полк и рота почетного караула, я уже никуда не поеду.
То ли прочитав мои мысли, то ли узрев выражение лица, военком вздохнул устало и сказал – уже не мне: «Оформляйте, и пусть катится (к определенной непечатной матери)!»
Пока искали бланк и ходили в основное задние военкомата (а на время мобилизации военкомат, как вы помните, переместился в спортивный центр неподалеку), я прошел медкомиссию. Более быстро ее никто ни до, ни после не проходил. Я врывался в кабинет, громко заявлял: «Я врач, я здоров», получал подписи – и в следующий кабинет. В восемь часов вечера у меня в руках было мобилизационное предписание в соответствии с отношением и личное дело.
Пока ехал на трамвае домой, жена уже заказала билет в часть. Выезжать я должен был на следующий день вечером.
В день отъезда с утра надо было зайти на работу, написать отказ от брони (да-да, у меня имелась бронь, причем оформленная не только до мобилизации, а даже до начала СВО). На работе я подписал все бумаги о приостановке трудового контракта на срок мобилизации, мне пожелали удачи и скорее вернуться. Оставалось написать заявление в банк на банковские каникулы по ипотеке на время мобилизации, оформить пятистраничную доверенность у нотариуса на все в этом мире – и в путь. Остаток дня провел в сборе вещей. Жена смотрела постоянно глазами, к которым подступали слезы, но кое-как держалась, а дочка, которой было чуть больше годика, просто ничего не понимала еще…
И вот поезд плавно набирает скорость от вокзала. А на пустом перроне стоит моя любимая жена с ребенком на руках и рыдает. Я не знал, что можно сказать. Мы оба понимали, куда и для чего я еду. Многое еще понимали мы, каждый из нас, но вслух плохое не обсуждали.
11 августа 1994 года первый раз я осознал, что военный – это не только командировки, парады, построения, караулы. Мы гуляли с друзьями, катались на велосипедах по округе и вдруг услышали ставший к тому времени редким звук самолета. Через некоторое время прямо над нами пролетел самолет с подозрительно черным дымом. Су–27 шел на малой высоте, снижаясь, и скрылся за сопкой, а еще через пару минут из-за сопки потянулся черный дым. Кто-то из нас предположил: разбился, что ли? Да ну… это же самолет, такое вряд ли! Где-то, может, и бывает, но не здесь же. Мы же не можем это увидеть. И, пообсуждав происшествие пару минут, поехали дальше кататься. Вечером за ужином вернувшийся со службы папа, а его перевели в другую часть, за 40 км от нас, услышал звук Ан–2. Посмотрев с балкона, отец сказал, что это самолет службы ПСС (поисково-спасательной) – и странно он как-то кружит. Я рассказал, что видели мы днем.
Самолет действительно разбился – и летчик погиб. Хоронить его повезли на малую родину. А прощание прошло в Доме офицеров гарнизона. После церемонии гроб с телом погрузили в Ан–12, и самолет отправился в полет. Есть такая традиция: когда самолет с телом погибшего летчика улетает с аэродрома, где служил летчик, экипаж делает прощальный круг над гарнизоном и салют – отстрел тепловых ловушек. Эти проводы в последний полет летчика мы и увидели. Подавленные увиденным, мы стояли на каком-то холме и смотрели на самолет, который после грустного салюта медленно набирал высоту, словно на машину давила моральная тяжесть груза. Военные даже в мирное время погибают, про войну даже думать не хотелось…
Когда я после мытарств по районным больницам перебрался в Москву, то впервые за врачебную жизнь понял, что на одну ставку, оказывается, можно работать, снимать жилье, копить и не отказывать себе в таких вещах, как развлечения и даже отдых в отпуске, а не поездка в другой район на это время, чтобы подзаработать. Не потому, что я такой жадный, а потому, что такой отпуск – это чуть ли не единственный способ заработать денег и отложить на что-то. И тогда я задался вопросом: а зачем мне надо было работать в районных больницах, то оставаясь чуть ли не единственным врачом в районе, то одним анестезиологом-реаниматологом на несколько районов на протяжении нескольких лет, не спать толком ни одной ночи в году, брать постоянные дежурства? Для чего, когда можно было просто в той же Москве работать?
Но первая же неделя в ПМГ[3] в Сватово объяснила мне, зачем это все было. Просто подготовка ко всему, что я увидел на СВО. Травмы, кровопотери, тяжелые состояния, умение работать с незнакомым оборудованием при отсутствии медсестры и вообще работников среднего звена. Мне не надо было этому учиться, привыкать, адаптироваться. Подобное уже было в моей жизни. Не в таком количестве, не в таких условиях, конечно, но ничего нового по сути. Все, что мне требовалось в первые дни, я знал и умел по предыдущему опыту. Безусловно, было много специфических нюансов – и я впитывал их, как губка, подсматривая у всякого, кто обладал такими знаниями, и выспрашивая у того, кто мог поделиться. Но предыдущий опыт позволил мне выжить и спасать раненых с первых секунд.
В часть я приехал утром, и меня встречала машина. Представился, отдал документы – и завертелось… На следующий день уже все оформили, и я пошел получать вещевое имущество. А по всему гарнизону с утра и до вечера ходили мобилизованные, полные энтузиазма. В масксетях и маскхалатах шли на тренировки разведчики и снайперы, штурмовики в полном облачении учились штурмовать. А я ждал своей отправки. Мне не на ком было тренироваться. Но отправка все откладывалась и откладывалась. Там, «за ленточкой», вот-вот должны были начаться передвижения, связанные с перегруппировкой, и куда именно мне ехать – пока было непонятно. И тянулись дни ожидания. Но и в них был свой огромный неявный плюс: недалеко от здания медбата располагался полигон – и там круглые сутки стреляли из всего чего можно и взрывали все, что взрывается. За время, проведенное в ожидании отправки, я настолько привык к постоянной стрельбе и взрывам рядом, что это позже не стало для меня открытием. Заранее адаптировался.
Перед одними из выходных мне предложили съездить домой: все равно отправка пока не предвиделась, а семью еще раз увидеть будет нелишним. Я с радостью согласился, но поехал не домой, а в соседний областной центр, там живут теща с тестем – и жена с ребенком были как раз у них в гостях. В электричке оказалось очень интересно! И туда и обратно она была полна мобилизованных, которых отпускали на выходные домой. «А на небе только и разговоров, что о море…» Вот так и в электричках этих только и разговоров было о том, какая снайперская винтовка лучше, какой «ночник»[4] или «теплак» надо купить, какой броник лучше. Все ребята полны энтузиазма. Никто из нас не представлял тогда, во что ввязался, что нас ждет грязь Сватово и Серебрянского лесничества, запорожские степи с бесконечным говнолином в лесополках по направлению к Новопрокоповке и Работино, и в этом говнолине утопают не ноги, а твоя жизнь погружается в адскую пучину среди вечных зимних туманов и мороси, а для тех, кто выживет на сих кругах ада, будут уготованы чистилища днепровских островов. Но это все было впереди.
И вот, наконец, прозвучала дата отправки. Еще раз все проверил, а самое главное – батарейки для анестезиологического клинка. Это мое основное оружие. Вот и день отъезда. После первых километров марша нервное напряжение стало отпускать. Мы двигались очень неспешно из-за подъемного крана, который ехал вместе с нами и был весьма тихоходным. Во время всей поездки тогда очень чувствовалось, что Родина и наши люди переживают за нас, постоянно моргали фарами встречные машины, попутные же водители, обгоняя нас, махали руками. На остановках и заправках люди приносили омывайку, а на заправках «Лукойла» в Ростовской области ждали накрытые отдельные столы для военных, где можно было выпить чай или кофе, стояли бутерброды и сладости. И стоило машинам остановиться, как нас приглашали за стол. В гостиницах, где мы по дороге останавливались ночевать, всегда были номера со скидками и всегда кормили.