Прямой Макинтош – Сморода река (страница 2)
А еще они были обуты в резиновые сапоги. Январь в Хабаровске не очень подходит для такой обуви, и это вызывало не то что возмущение, а скорее гнев! Как так: не валенки, не сапоги, не берцы, а резиновые сапоги?! И только через много лет, в 2024 году, в Запорожье я понял, почему они были в резиновых сапогах…
Зимой 2022 года до событий зимы года 2024 в Запорожье было еще далеко. На работе всякую свободную минуту я просматривал тогда только набиравшие подписчиков каналы военкоров.
Гостомель… Ужас, восторг и преклонение. Подобного не осуществлял никто. Это золотая вершина армейского искусства, и ни одна армия мира не сможет даже приблизиться к такому уровню.
И еще из того же периода врезались в память кадры проезда наших автомобильных колонн на полном ходу через херсонскую дамбу. Дух захватило от этого зрелища!
И опять воспоминания… 2004 год. Зима. Грандиозные то ли учения, то ли, как шептали тогда знающие люди, проверка и оценка реального состояния армии после «святых девяностых». Утреннее построение в парке части и постановка задачи от проверяющего «из верхов»: совершить марш-бросок, имитируя марш колонны в тыловой район. После обеда технику выстроили на плацу перед гаражами. Ну, сейчас проверят – и разойдемся… Как бы не так, проверяющий полковник отдает «боевой» приказ: колонна выдвигается из парка, выходит на дорогу и все-таки совершает марш-бросок по объездной трассе, а затем возвращается в парк. Ни много ни мало! И сейчас вы поймете удивление местных участников процесса…
Выдвигаемся. В медслужбе части было два автомобиля: УАЗ-«буханка» и «Газель». УАЗ проигнорировал вообще приглашение совершить марш. Отказался он, сославшись на отсутствие двигателя. Выдвинули «Газель». Я, кстати, через полгода после прибытия в часть в тот день впервые сел в эту самую «Газель». Полностью расхлябанная, лежащая на заднем мосту, еле передвигающаяся, она была за разъездную и дежурную машину: краска, доски, гвозди, запчасти, заправить принтер, за зарплатой, отвезти платежки в банк – все это ржаво-белая «Газель» с мигалками. Других машин, кроме пары грузовиков и подъемного крана, на ходу в части не было. Да еще и ОСАГО только внедрили. И опять «санитарка» оказалась единственной, на которую оформляли полис. Я его ни разу не видел.
Разбрелись по машинам. Прозвучала команда к началу движения – и ожидаемо почти половина машин просто не запустилась. Ладно, продолжаем «водные процедуры»: все, кто смог, начинают движение. Медицина, как и положено, замыкает колонну на марше, а первой идет машина с проверяющим. Выезд из парка не выдержало еще несколько автомобилей. По дороге к гарнизонному КПП одна за другой они просто останавливались. Кто-то из водителей не заправил авто (грозное слово – ЛИМИТЫ! Да еще и тот мизер тщательно разворовывался – и до рядовых водителей доходили слезы дизтоплива и бензина), часть машин ломалась, закипала (!) – или отказывали тормоза, рулевое и все, что может отказать. Итог был неожиданно ожидаемый: до КПП доползла только «Газель», в последний момент ставшая вторым автомобилем в колонне из нее самой и командирского «козлика» с проверяющим. На том и завершили «ползок-бросок».
…А сейчас я наблюдал в прямом эфире, как мощная колонна воздушно-десантных войск проносится на скорости 60–70 км/ч по дамбе херсонского моста, и душа заходилась в тихом восторге! Вереница техники, которой конца и края не было видно, выныривала из-за горизонта и исчезала на другом берегу Днепра. Это Армия России!!!
Смотрел я видео и репортажи. Самолеты летают, ракеты уходят, пушки стреляют, самоходки куда-то самовыезжают. Но и кадры разгромленных колонн ведь тоже есть. А мозг услужливо в это время вспоминает страницы когда-то выученных учебников и конспектов. Там формулы планирования сил и средств для боевых действий в обороне и наступлении. А еще штаты медицинских служб разных подразделений, этапность оказания помощи, медицинская сортировка – и все это снится ночами. Душа-то не на месте. Ведь меня готовили к этому. Специально учили такому. А я почему-то сейчас не там…
…Не задалась у меня военная служба после выпуска. Как к скоту относились в части к личному составу. Рабочий день с утра и пока командир не распустит. Построились в шесть вечера, он посмотрел из окна кабинета в штабе и решил, что пусть еще послужат Родине. Через два часа снова надо строиться. А после 20.00 пора совещание организовать, узнать, что мы за день наработали.
Целыми днями занимались НИЧЕМ, потому что, чтобы заниматься чем-то, надо, чтобы что-то было, а ничего нет. Поэтому и необходимо найти кучу совершенно неотложных, важных, полезных дел о которых на пятничном совещании можно долго и пространно говорить. Есть такой армейский термин: ИБД – имитация бурной деятельности, вот это и входило в круг обязанностей. Медициной не пахнет, а отчетами о том, чего нет в избытке, – очень даже пахло. Для оказания помощи не было ничего, кроме зеленки, и все, что больше мозоли, отправлялось в гарнизонный госпиталь на трамвае в сопровождении фельдшера. В чем смысл моей учебы в течение семи лет?!
Вот и уволился под барабанный бой и со скандалами, порицаниями и выводами аттестационной комиссии о том, что такая сволочь, как я, первый предаст Родину, и расстрелять-то меня бы следовало, да патронов им жаль на меня. Любовь получилась у нас без радости, и расставание принесло лишь облегчение мне – и внезапно рассосавшуюся очередь на мою должность. Долго там свято место было пусто. И всю оставшуюся жизнь я гордо заявлял, что в армию больше ни ногой, никогда и ни под каким соусом. Хочешь насмешить Бога – расскажи ему свои планы…
Окончание школы пришлось на середину 90-х годов. Гарнизон разваливался, аэродром приходил в запустение, полк МиГ–23 «разогнали» – и вот-вот готовился «под нож» полк, летавший на Су–27. В многоэтажных домах не было ни отопления, ни водоснабжения. Воду приходилось всему гарнизону носить в ведрах, а суровыми дальневосточными зимами согреваться керосиновыми обогревателями. Хорошо, что имелся свет, можно было на ночь в унитаз опускать кипятильник, и тогда он не лопался от замерзающей воды – и оставалось последнее коммунальное благо: канализация.
Авиация не летала, ни военная, ни гражданская. К середине 90-х годов были военные летчики, которые никогда не летали! Да, были: в училищах не имелось топлива, самолеты не ремонтировались, так что по выпуску такие «летчики» имели только практику полетов на тренажерах. В начале моего десятого класса, чтобы определиться, куда поступать, мы поехали в гости к папиному сослуживцу, сын которого учился на третьем курсе летного училища. Порасспросить, как происходит обучение, чтобы я понимал, хочу ли… Тягостным был рассказ того парня-курсанта. Подметают аэродром, «летают» на тренажерах – и к концу третьего курса они еще ни разу не были в небе. Ни одного вылета. А мой папа летать на самолетах начал в ДОСААФе, еще учась в школе… Когда мы вышли из гостей, на душе у меня было муторно – и понятно, что смысла в таком обучении нет, нельзя быть теоретической балериной. Или ты танцуешь на сцене, или нет, а сидя в классе за партой и рисуя схему передвижения по сцене, балериной не стать. Вот тогда я и вспомнил про то, что мне нравятся химия и биология. А куда идти с такими интересами? В мединститут.
Это было для меня, конечно, весьма непривычно. Я ведь очень долго искренне считал, что все, кто не военные летчики-истребители, – алкоголики. Да, именно так. Потому что им же завтра не на полеты в первую смену и тем более не на разведку погоды вылетать в 4.30 утра. И не во вторую смену тоже. А если люди не летчики, то чем же им заниматься в их бессмысленной жизни в огромных городах? Только горе заливать.
Так вот пришлось оставить мечту. И здравствуй, медицина!
Учеба в мединституте в середине девяностых годов тоже была занятием, лишенным перспективы. Мы учились из чистого, практически академического интереса. Зарплаты тогда бюджетникам платили максимально редко, да и зарплаты те были… пособие на жизнь впроголодь. Платная медицина, возможно, где-то и существовала в тот момент, но точно не в Хабаровске, где я учился. Поэтому мы были уверены, что после окончания нас не ждут финансовые райские кущи, и учились из любопытства, из нарождавшейся любви к профессии, да просто потому что поступили. И что интересно: почему-то о нас тогда искренне заботилась администрация университета. Всем было пофиг на всех, а у нас – не так. На фоне всеобщей разрухи в стране, коммунального и прочего коллапса в общежитиях была чистота, работали лифты, кухни, были горячая вода, отопление и смена постельного белья раз в неделю. И даже находились деньги на текущие ремонты общежитий летом.
Профессорско-преподавательский состав называл нас, как правило, по имени-отчеству, а занятия были интересными. Вот мы и учились, так как выбора тогда и не имелось: не было никаких подработок, курьеров и прочего. После третьего курса те, кому повезло, устраивались медбратьями и медсестрами – и то не по финансовым причинам: зарплата студента на такой подработке едва покрывала проездной к месту работы и обратно. Но это была возможность заранее присмотреть медицинскую специальность, да и интересно все же. И любовь между студентами и студентками была чистой, без финансовой тени, так как оставались мы в основной массе все одинаково нищими и бесперспективными.