Полярный Медведь – Очередь (страница 10)
Не брат – один, знакомый, предсказуемый вихрь. А множество. Мальчики и девочки, тихие и крикливые, с разрезом глаз, с веснушками, с торчащими вихрами. Они все уже знали какие-то свои правила, игры, словечки. У них была иерархия. Были вожди (кто громче кричит «У!»), были охотники (кто первым захватывал самую лучшую машинку-самосвал из жёлтого металла), были шаманы (кто умел делать «секретики» из фантиков и стёклышек).
●
Я, новичок, душа в скафандре с опытом домашних боёв и тихих наблюдений, стоял у стеночки. Я был этнографом на неизвестной планете. Я изучал:
●
· Ритуал дележа печенья («Тебе половинку, а мне – вот этот большой кусок, потому что я Машка!»).
●
· Танец вокруг горшка – всеобщий, неловкий и обязательный.
●
· Боевое искусство «Отними-и-поделись» с плачем, толканием и быстрым вмешательством взрослой богини в белом халате – нянечки тёти Глаши.
●
Мама уходила. И это было не как в очереди – на пять минут. Это было надолго. На целую вечность до тихого часа. Но плакать было как-то… не принято. Все держались. И я научился держаться. Сжавшись внутри, наблюдая за этим новым миром, где тепло исходило не от одной большой звезды-мамы, а от множества маленьких, таких же дрожащих, как ты, звёздочек.
●
Детский сад оказался не тюрьмой. Он оказался первой республикой. Суровой, шумной, порой несправедливой. Но своей. Где душа впервые училась быть не только сыном, братом, но и просто – одним из.
●
●
И каждый вечер, засыпая уже дома, под шум печки, я слышал эхо того дня: гам, звон ложек, команды Марии Ивановны. И понимал, что крепость семьи – нерушима. Но её границы теперь навсегда расширились. В них поместился ещё один мир – шумный, пахнущий чужим супом, но уже свой.
●
●
Глава 2. Урок в капусте с космонавтом.
●
●
Это случилось в одну из тех якутских зим, когда мороз был не явлением природы, а состоянием вселенной. Воздух звенел, как хрусталь, а выдох мгновенно превращался в облако колючего инея. В такие дни сборы в садик напоминали подготовку к выходу в открытый космос.
●
●
Мама, наш бесстрашный командир, проводила сложнейшую операцию по инкапсуляции. Сначала на нас надевали тонкую «подлёдку» из шерстяного белья, потом слой фланели, потом шерстяные рейтузы и кофту. Сверху – ватные штаны и стёганую куртку, похожую на спальный мешок. Шею обматывали шарфом с платочком по середине так , что оставалась щель для глаз. Руки исчезали в варежках, пришитых на резинке к рукавам, ноги —в валенки на шерстяной носок. Последним аккордом была шапка-ушанка с опущенными ушами и поднятым козырьком, плотно прихваченная поверх шарфа. Мы превращались в две неповоротливые, теплокровные капусты.
●
●
Брата, как более мобильную единицу, мама брала на руки. Меня, как груз, погружала на санки-ледянку – допотопное сооружение из стальных полозьев и фанерного сиденья.
●
●
Тот день начался как обычно. Я, закутанный в свою многослойную скорлупу, покачивался на санках, наблюдая, как проплывает потолок из свинцового неба. Мама, нагруженная братом и сумкой с нашими сменными варежками, уверенно вела наш маленький караван.
●
●
А потом случился мягкий, почти бесшумный апокалипсис. Санки наехали на скрытую под снегом кочку. Моё тело, лишённое возможности схватиться или сгруппироваться (руки-то пришиты!), тихо и величаво завалилось набок. Я съехал с сиденья и упал в сугроб, как мешок картошки.
●
●
И вот я лежу. На спине. Напоминая перевёрнутую черепаху в самом нелепом положении. Мои ватные штаны моментально набрали снегу, став тяжёлыми, как свинец. Я попытался пошевелиться. Ничего. Скафандр, созданный для защиты, стал саркофагом. Руки в варежках не могли оттолкнуться. Ноги в валенках бессмысленно скребли воздух. Шарф и шапка сместились, закрыв мне пол-лица, и я смотрел в небо через маленькую щель, как заключённый через глазок.
●
●
Я хотел крикнуть: «Ма-а-ам!» Но из-под всех слоёв шерсти и ваты вырвался лишь тихий, похожий на писк мыши выдох, который тут же унёс ветер.
●
●
А она шла вперёд. Я видел, как её силуэт с братом на руках и пустыми санками удаляется. Она не оглядывалась. Зачем? Она верила в систему. В то, что груз надёжно закреплён. В то, что я – там.
●
●
В первые секунды была паника. Чистый, животный ужас: меня забыли! Я замёрзну и стану вот этим сугробом, и меня найдут весной, как мамонтёнка Диму! Потом панику сменила философская отстранённость. Я лежал и смотрел в бескрайнее якутское небо, такое близкое и безразличное. «Вот и всё, – думала душа. – Не в очереди в магазине, не от витаминов, а вот так. Из-за кочки. Абсурдно».
●
●
Я слышал, как где-то далеко кричат вороны, как ветер поёт в проводах. Чувствовал, как холод через валенки начинает медленно, но верно пробираться внутрь. Я был пленником собственной защиты. Ирония ситуации была настолько совершенной, что мне даже захотелось смеяться. Но смех тоже был невозможен.
●
●
И в этот момент раздался крик. Не просто крик. Это был звук разорванного материнского сердца, завывание сирены вселенской тревоги.
●
●
МАМА!
●
●
Она мчалась обратно, без санок, без брата (видимо, отдав его в раздевалку к первой попавшейся нянечке). Лицо её, обычно такое собранное, было искажено чистейшим животным ужасом. Она рухнула на колени в снег рядом со мной, её руки, срывая снег, стали ощупывать свёрток.
●
– Жив! Жив, родной, мамочка тут! – она говорила это сквозь рыдания и смех, оттирая мне лицо, заглядывая в щель для глаз.
●
●
Она откопала меня, поставила на ноги (вернее, на валенки), отряхнула, с силой прижала к себе. Её тело дрожало. Она смеялась и плакала одновременно, целуя мой шарф.
●
– Я думала, потеряла! Я думала, замёрзнешь! Не досмотрела!