Полярный Медведь – Очередь (страница 9)
Посёлок был крошечным островком тепла в ледяном океане. А его сердцем, тёплым и шумным, была Автобаза.
●
Она занимала добрую половину поселения – не просто территорию, а целое царство. Царство железа, дизельного вонища и мужского, уверенного труда. За высоким забором с колючей проволокой жили Боги. Не абстрактные, а вполне конкретные: Уралы, Камазы, Татры и ГАЗ-66, «шишиги». Они стояли, припорошенные снегом, как спящие мамонты, или оглашали утро рёвом пуска моторов.
●
С гаражными боксами, где под слабым светом лампочки вечно копошились фигуры в промасленных ватниках, а в воздухе стоял симфонический звон гаечных ключей и сварки. С мастерскими, откуда доносился визг «болгарки» и вылетали снопы оранжевых искр, красивые и смертельные, как фейерверк.
●
Здесь царил свой язык, свой запах и свой бог.
●
Для нас, детей, автобаза была краем света. Туда можно было подойти к забору и, прилипнув носом к холодной сетке рабицы, наблюдать ритуалы. Как заправляют машины из бочки с длинным-предлинным носиком. Как «шиномонтажник» с титаническим усилием натягивает на диск огромную, неповоротливую покрышку от Татры. Как водители, похожие на медведей в своих тулупах, кричали друг другу хриплые, непонятные слова, смеясь так, что пар стоял столбом.
●
Но главная магия автобазы была в её функции. Эти стальные мамонты были нашими кровеносными сосудами. Они отправлялись в рейсы по зимникам – ледяным дорогам, проложенным прямо по руслам замёрзших рек и белой тундре. Они везли в посёлок всё: продукты в зелёных ящиках, уголь для котельной, доски, солярку, медикаменты, письма. Их возвращение ждали, как праздник. А их задержка в пургу – переживали, как личную трагедию. От их исправности зависела сама возможность жизни здесь. И в других таких же поселениях.
●
Поэтому мужики с автобазы были не просто рабочими. Они были аргонавтами, покоряющими белое безмолвие. Их уважали. Их побаивались. Их бесшабашная, грубая сила была такой же частью пейзажа, как и вечный снег.
●
Их мир пах соляркой, табаком ,хлебным квасом из фляги и потом. Это был запах настоящего дела, тяжёлого, опасного, но абсолютно необходимого. Запах той самой пуповины, что связывала наш маленький горячий островок с непостижимым, далёким миром «оттуда».
●
Так что посёлок держался на двух китах: на тепле домашних печек и на рёве моторов автобазы. На женских руках, замешивающих тесто, и на мужских руках, крутящих гаечные ключи в сорокоградусный мороз. И душа, растущая здесь, с молоком матери впитывала это знание: жизнь – это хрупкое равновесие между тишиной заснеженного окна и грохотом в сердцевине посёлка, где грубые боги-машины готовятся к очередному походу за жизнью для всех нас.
●
Теперь, с этими координатами, можно идти дальше. В детский сад. Первый выход из семейной крепости в мир такого же маленького, сурового и горячего человеческого островка.
●
●
Часть 2. Первая экспедиция. Глава 1: Племя в ползунках.
●
●
И вот настал день, когда нашу семейную космическую станцию покинул десантный модуль. Имя ему было – Детский Сад.
●
●
Путь был недолгим – пять минут в обнимку с мамой по снежному ущелью-тропе. Но это был путь в другую галактику. Галактику под странным названием «Солнышко», выведенным синей краской на деревянной вывеске, которую вечно заносило снегом.
●
●
Первое, что ударило при входе, – запах. Не мамин, не домашний. А сложный, многослойный коктейль из:
●
●
· Манной каши (с комками, чувствовалось на уровне подсознания).
●
· Хлорки, которой драили полы до скрипа.
●
· Влажной шерсти – от сушившихся на батареях бесконечных колготок и варежек.
●
· Детского мыла «Нежность» с его тошнотворно-сладким ароматом.
●
· И под всем этим – тонкая, но неистребимая нота казённости. Запах государства, решившего позаботиться о тебе по форме №5.
●
Звук.
●
Не чёткий голос матери или ровный гул автобазы. Это был непрерывный, пронзительный гам. Визг, смех, плач, топот валенок по линолеуму, звон кастрюль из кухни, металлический голос радиоприёмника: «С добрым утром! На зарядку становись!» Звук давил, не давая спрятаться в угол. Приходилось учиться слышать выборочно, чтобы не сойти с ума.
●
Расписание.
●
Дома время текло рекой: есть, когда голоден; спать, когда устал. Здесь время рубили на квадратики, как мороженую говядину.
●
Зарядка. (Почему нужно тянуться к потолку, если и так всё видно?)
●
Каша. (Она всегда была или слишком горячей, или слишком холодной, и в ней попадались комки, похожие на глину.)
●
Занятие. (Нужно было сидеть, сложив руки «лодочкой», пока воспитательница Мария Ивановна, женщина с лицом, как у сушёной рыбы, пыталась вложить в нас мысль, что красный кубик не хочет дружить с синим.)
●
Пространство делилось на зоны. Прихожая-шлюз: тут нас, как космонавтов перед выходом в открытый космос, переодевали. Снимали слой домашней брони (тулупчик, валенки), оставляя в уязвимом лёгком скафандре (колготки, платье шорты). Здесь же висел Лес Чужих Варежек, связанных верёвочками, чтобы не потерялись.
●
Потом – главный зал. Царство. Здесь стояли не диваны, а столики-капсулы, за которыми сидели такие же, как я, маленькие пилоты, с трудом управляющиеся с ложками-джойстиками. На стенах – плакаты: «Хлеб – наше богатство» и неуклюжий ёжик, несущий на иголках яблоко. В углу грустила пианино, чёрный лакированный гроб, который раз в неделю оживляла воспитательница Марья Ивановна, извлекая из него торжественные, унылые звуки для утренней зарядки.
●
А ещё были спальные миры. Большая комната, заставленная кроватками с решётками, похожими на клетки для ценных, но беспокойных зверьков. Здесь царил полумрак и тихий ропот: шёпот, всхлипы, сопение. Здесь я впервые осознал горизонтальную множественность бытия. Рядом, за решёткой, спал чужой. Он храпел. Он видел свои сны, в которых не было меня. Это было почти шокирующим открытием.
●
Но главным в саду были, конечно, они. Племя.
●