Полли Уайт – Колючка для магната. Инвестиция в любовь (страница 3)

— Ну как? — спрашиваю я, разворачивая рубашку.

— Как что? — он удивленно поднимает брови.

— Первые впечатления. Ты же уже успел просканировать всех на предмет «инвестиционных возможностей»?

— Арсений, — он делает театральную паузу. — Я сканировал на предмет наличия симпатичных бариста в лобби. И знаешь что? Есть одна. С веснушками.

— Потрясающе. Надеюсь, её инвестиционный портфель тебя впечатлил не меньше внешности.

— Внешность — это и есть её главный актив, — парирует он. — А если серьезно, я успел глянуть отчет по муниципальным тендерам за чашкой того, что они здесь называют «эспрессо». Выглядит... творчески.

Я фыркаю. «Творчески» в его лексиконе всегда означает «полная жульническая анархия».

— Собираешься? — переводит он тему, указывая подбородком на мой костюм.

— Да. Ты — нет?

— Я уже готов! Я в настроении покорять сердца! А ты счета.

— Я предпочитаю покорять счета. Сердца — ненадежный актив, который имеет свойство разбиваться и требовать компенсации морального ущерба, — отвечаю я, поправляя манжету.

Пока я надевал пиджак, Кир успел заказать себе в номер какой-то немыслимый коктейль с зонтиком и вовлек в двадцатиминутный философский спор о современном искусстве бедного портье, принесшего документы. Я смотрел в окно на сереющие крыши. Москва — это гул, здесь — гулкость. Пустота, которая ждет, чтобы её заполнили. Желательно деньгами.

— Идем? — наконец спрашиваю, прерывая монолог Кира о «вибрациях места».

— Ага, — Бингов ставит бокал. — Только представь, какие там могут быть «вибрации»! Надеюсь, хоть шампанское будет холодным.

— Главное, чтобы цифры в их бизнес-планах были горячими, — сухо замечаю я, проверяя часы. — Остальное — антураж.

Галерея «Белая луна». Стерильный белый куб, наполненный громкими разговорами и тихими оценками. Картины на стенах — хаотичные мазки, цена которым лишь самонадеянность автора. Кир мгновенно растворяется в толпе. Я занимаю позицию у стены. Сканирую помещение. Мэр. Чиновники. Их жены. Ничего нового.

И тут я замечаю их. Две женщины явно не на своем месте. Одна ослепительно красива, но с потухшим взглядом. Вторая… Вторая смотрит на абстракцию перед собой так, будто видит не искусство, а калькуляцию его себестоимости. Её взгляд умный, насмешливый, уставший. Интересно.

Кир, конечно, не может удержаться. Он уже рядом с ними, сияя.

— Здравствуйте! Кирилл Бингов. Вы, кажется, единственные люди здесь, кто выглядит так, будто понимает в искусстве больше, чем в инвестициях.

Светловолосая заливается румянцем.

— Мы просто лучше маскируемся. Яна, а это моя сестра Лиза.

— О! Та самая Лиза Беняшева? Владелица того самого культурного кластера? — Кир поднимает бровь, и его интерес кажется неподдельным. — Я слышал! Место с душой!

Я делаю шаг вперед. Пора заканчивать этот фарс.

— Кир, не задерживай дам. У них, наверное, есть дела поважнее.

— Да мы как раз про «Дом Беняшевых» говорим! — не унимается он. — Знаешь, Арс, кажется, это именно то место с душой, которое мы искали.

Лиза Беняшева смотрит на меня. Вызов в глазах. Глупо.

— «Дом Беняшевых», — повторяю я, и слова ложатся ровно, как цифры в отчете. — Да. Знаком. Нишевый неперспективный актив в здании с высокой стоимостью содержания. Выживает по инерции и, судя по всему, на энтузиазме владелицы.

Воздух застывает. Яна замирает. Улыбка Кира, наконец, гаснет.

— Арсений, я думаю, это слишком резко...

— Это факт, — прерываю я его. — Констатация. Не более.

Лиза смотрит на меня. Не со злостью. С чем-то худшим… с пониманием.

— Извините, — выдавливает она, и голос ее дрожит ровно на один такт. — Кажется, меня ждут.

Она разворачивается и уходит. Быстро. Пряча лицо. Ее уход красноречивее любых слов.

Я наблюдаю за ней. Через несколько минут она возвращается из уборной. Глаза чуть блестят, следы воды на щеках. Она смыла следы макияжа и теперь выглядит еще более уязвимой. Она пытается сделать невозмутимое лицо, но я вижу все. Каждый признак слабости.

И странное, абсолютно иррациональное чувство — острое, почти физическое — кольнуло меня под ребра. Не раздражение. Не презрение. Нечто бесполезное. Сожаление.

Я отворачиваюсь. Её проблемы — не мой профиль. Её слёзы — не моя валюта. Совершенно точно.

ГЛАВА 5

Весь вечер после той стычки в галерее я провожу в состоянии тихого, но очень сильного кипения. Слово «неперспективный» отбивается у меня в висках, как навязчивый барабанный бой.

Я перебираю варианты язвительных ответов, которые должна выдать Дарскому. Строю целые тирады о ценности культуры и души, которые не измерить его дурацкими отчетами. Я умна, остроумна и беспощадна. В своих фантазиях.

А в реальности я просто молча ушла, как побитая собака.

И вот теперь я здесь, на этом дурацком званом ужине, который мама с гордостью провозгласила «неформальной встречей для сближения бизнес-позиций». Сближения!

Да она просто ставит на конвейер продажу Яны Кириллу Бингову! А меня, очевидно, Дарскому!

Стол ломится от еды, которую обычно мы не можем себе позволить, папа отчаянно пытается оживить свою картошку, вливая в нее полбутылки кетчупа, а младшие сестры Алиса и Маша уже делают семь селфи с блюдами и теперь с азартом хихикают, снимая сторис о том, как «скучно на снобских тусовках».

И вишенка на этом торте раздора — он. Арсений Дарский.

Он сидит напротив меня, и кажется, будто он принес с собой свой собственный отдельный климатический пояс — арктический.

Дарский не притрагивается к еде, лишь изредка подносит к губам стакан с водой. Его взгляд скользит по нашей гостиной: потертому ковру, книжным полкам, забитым потрепанными томами, и маминой безвкусной вазе с искусственными пионами.

Он все оценивает, сканирует, взвешивает. Мне хочется закричать: «Да в них нет никакой ликвидности! Просто маме нравятся пионы!»

Кирилл, надо отдать ему должное, старается. Он говорит с Яной о чем-то тихо и увлеченно, и на ее щеках играет румянец, который я не видела сто лет. Бингов комплиментами и вопросами пытается растопить лёд, который намораживает его компаньон.

Мама, сияя, как новогодняя ёлка, обращается к Дарскому:

— Арсений, милый, вам не нравится запеканка? Это наш фирменный рецепт!

— Я не голоден, — отвечает он, и его голос настолько ровный и бесстрастный, что даже мама на секунду теряется. — Спасибо.

Воздух снова густеет. Папа громко хрустит огурцом.

— А вы, Арсений, часто бываете в наших краях? — не сдается мама, и я вижу, как ее нога под столом нервно подрагивает. — Или для вас это просто... точка на карте для инвестиций?

Он медленно переводит на нее взгляд. Тёмные глаза, как сканеры.

— Я бываю там, где есть потенциал для роста, — говорит. — Географическая привязка значения не имеет. Имеет значение цифра на выходе.

— Ой, ну что вы, как сухо! — заливисто смеется мама, но смех ее фальшивый. — А как же душа? А как же красота? Вот Лиза, моя средняя, она вся в искусстве, в порыве! У нее целый культурный кластер!

О, нет! Только не это! Я пытаюсь поймать ее взгляд, послать ей сигнал SOS, но мама смотрит на Дарского с вызовом, будто это она владеет «Домом Беняшевых», а не я.

Дарский смотрит на меня. Его взгляд тяжелый, физически ощутимый.

— Да, я имел удовольствие ознакомиться с концепцией, — произносит. — Очень... своеобразно.

В его устах это слово звучит как смертный приговор.

Во мне что-то щелкает. Предохранитель, который держал меня все эти дни, перегорает. Язвительность, копившаяся с момента его «неперспективного актива», вырывается наружу.

— «Своеобразно» — это ведь такой деликатный синоним слов «убыточно» и «бесперспективно», да? — слышу свой собственный голос, сладкий, но острый. — Или в вашем финансовом словаре есть и другие емкие термины для проектов, которые не вписываются в стандартные рамки рентабельности?

За столом воцаряется мертвая тишина. Даже сестры перестают шептаться. Папа замирает с вилкой на полпути ко рту. Мама смотрит на меня с ужасом и... одобрением?

Кирилл пытается сделать вид, что кашляет. Яна под столом хватает меня за руку, но я ее отстраняю.

Дарский не моргает. Он изучает меня, как новый, неожиданно оживший экспонат.