Полли Уайт – Колючка для магната. Инвестиция в любовь (страница 2)

— А ты убеди их, Лиза! — поет она в трубку. — Зайди в их фонд. Представься. Покажи свою… культурную программу. Ты же у нас деловая женщина! Не мне тебя учить.

Деловая женщина, которая паникует из-за сломанной кофемашины. Да, звучит солидно.

Весь день город живет только этой новостью.

Посты в местных пабликах пестрят размытыми фото: вот он, тот самый «ангел» Кирилл Бингов улыбается во все тридцать два зуба, разговаривая с мэром. А вот и второй, Дарский, снятый со спины. Высокий, в темном пальто, напряженный и неразговорчивый.

Он даже на фотографии не смотрит в кадр, а оценивающе вглядывается в фасад ратуши. Словно прикидывает, сколько весит каждый кирпич и как быстро его можно будет перепродать.

Телефон не умолкает. Подруги шлют скриншоты и смайлики с сердечками. Даже папа, обычно погруженный в дебри кода, за ужином произносит, гипнотизируя суп:

— Говорят, эти москвичи с деньгами. Интересно, в IT они тоже вкладываются?

Мама смотрит на него с таким выражением, что ложка в его руке, кажется, начинает плавиться.

А я сижу и понимаю, что мама в своем безумном стремлении «пристроить» меня, возможно, не так уж и не права.

Только не в качестве невесты. А в качестве… кого? Просительницы? Предпринимателя, ищущего инвестора?

Мысль подходить к этим людям с моими детскими утренниками и сломанной кофемашиной кажется такой же абсурдной, как предложить Бэтмену помочь накрыть на стол.

Но потом я смотрю на экран ноутбука.

Цифры, которые не сходятся.

Письмо от хозяйки здания с очередным предупреждением о просрочке аренды.

Имя «Дарский» перестает звучать угрожающе. Теперь это единственный, пусть и самый отчаянный выход.

ГЛАВА 3

Открытие галереи «Белая луна» — событие, на которое я попала, кажется, по ошибке. Или по злому умыслу мамы, которая в обед всучила мне приглашение со словами: «Там все будут. И они тоже. Оденься прилично, ради бога».

Я оделась прилично. Если, конечно, считать «приличным» черные брюки, которые не жалко, и единственный шелковый топ, купленный пять лет назад на распродаже и с тех пор висевший в шкафу в ожидании «особого случая».

Случай особый, да. Особо унизительный.

Зал галереи — это стерильный белый куб, пахнущий свежей краской и деньгами. Очень большими деньгами. На стенах развешаны абстрактные полотна, которые выглядят так, будто их писали шимпанзе в припадке бешенства. Цены под ними вызывают тихую панику. За один такой мазок я могла бы оплатить аренду на полгода вперед.

Я пришла с Яной. Для моральной поддержки и потому, что она единственная, кто умеет носить простую водолазку так, что она выглядит дороже моего шелка.

Яна — моя старшая сестра, и с детства было ясно, что все богини при рождении собрались именно у её колыбели.

Длинные волосы цвета спелой пшеницы, глаза как два осколка летнего неба, и фигура, от которой даже у самых приличных женщин вырывается нецензурщина от зависти.

Она уехала в Москву с мечтами о подиумах и глянцевых обложках, а вернулась через два года с потухшим взглядом и парой скромных съемок для каталогов в портфолио.

Сказала, что в столице либо ломают, либо покупают, а она не захотела ни того, ни другого.

Теперь её «успехами» восторгается разве что мамин книжный клуб, а сама Яна тихо помогает мне в «Доме Беняшевых», пряча свою невероятную красоту за простыми футболками и джинсами.

Иногда мне кажется, что её доброта — это щит, который она выстроила для защиты от всего мира, который хотел её съесть.

Мы держимся где-то у стены, пытаясь не выглядеть потерянными и время от времени делая глотки свежевыжатого сока, который нам вручили на входе.

И вот появляются они.

Входят не вместе, но их замечают мгновенно. Как будто в зале включается тихая сирена, оповещающая о прибытии тех, ради кого этот вечер затевался.

Кирилл Бингов в своем ярко-синем пальто, о котором трещала мама. Он снимает его и оказывается в идеально сидящем кардигане. Да, кардигане цвета топленого молока. И это на нем выглядит так богемно и уверенно, что я тут же чувствую себя дурнушкой в своем шелке.

А следом Дарский. Черное. Только черное. Пальто, костюм, рубашка. Он — воплощение той самой «скалы», о которой говорила мама.

Цепкий взгляд скользит по залу: быстрый, оценивающий, без тени интереса. Он не смотрит на картины. Он смотрит на людей, на потолок, выходы. Как разведчик на вражеской территории.

И тут происходит неизбежное. Взгляд Кирилла падает на Яну. Нет, не падает. Он натыкается на нее, и на его лице расцветает такая искренняя, такая солнечная улыбка, что даже я на мгновение таю. Он что-то говорит своему мрачному спутнику и уверенной походкой направляется к нам.

— Здравствуйте, — его голос такой же теплый, как и улыбка. — Кирилл Бингов. Вы, кажется, единственные люди здесь, кто выглядит так, будто понимает в искусстве больше, чем в инвестициях.

Яна заливается легким румянцем. Я вижу, как ее пальцы слегка сжимают бокал.

— Яна, — представляется она, и ее голос звучит чуть тише обычного. — А это моя сестра Лиза.

— О! Та самая Лиза Беняшева? Владелица того самого культурного кластера? — поднимает бровь Кирилл, и его интерес кажется неподдельным.

Прежде чем я успеваю ответить, к нашей группе присоединяется тень. Дарский. Он стоит чуть поодаль, не загрязняя наше пространство своим присутствием, но его молчаливая аура давит сильнее любого слова.

— Кир, не задерживай дам, — говорит он. Его голос тихий, низкий, без эмоций. Как голосовое сообщение от банковского робота.

— Да мы как раз про «Дом Беняшевых» говорим, — весело парирует Кирилл. — Знаешь, Арс, кажется, это именно то место с душой, которое мы искали.

Дарский медленно переводит на меня свой взгляд. Серый. Холодный. Как лед на московской луже в марте. Он смотрит на меня секунду, две, и я чувствую, как по спине бегут мурашки. Он не смотрит на меня как на человека. Он смотрит на меня как на… объект.

— «Дом Беняшевых», — повторяет, и слова звучат как приговор. — Да. Знаком. Нишевый неперспективный актив в здании с высокой стоимостью содержания. Выживает по инерции и, судя по всему, на энтузиазме владелицы.

Воздух вышибает из меня, словно удар в солнечное сплетение. Я слышу, как Яна резко вдыхает. Кирилл пытается сделать свое знаменитое «солнечное» лицо, но оно у него не выходит.

Он сказал это не со злостью. Не с презрением. Хуже. С констатацией факта. Как будто прочитал вслух строку из отчета, который лежит у него в голове. Безразлично. Холодно. Точно.

— Извините, — с трудом выдавливаю я, чувствуя, как горит лицо. — Кажется, меня ждут.

Я разворачиваюсь и ухожу. Быстро. Пряча дрожащие руки в карманы брюк. Его слова звенят у меня в ушах, сливаясь в один мерзкий хор: неперспективный… выживает по инерции… по инерции… по инерции…

Я захожу в дамскую комнату, запираюсь в кабинке и стою там, упираясь ладонями в холодные стенки, пытаясь отдышаться. Он всего лишь озвучил вслух то, о чем я сама думаю каждую ночь. Но почему от этого так больно? Почему его безразличный аналитический тон ранит сильнее, чем мамины истерики?

Он даже не пытался быть злым. Он просто был… прав.

Я выхожу из кабинки, подхожу к раковине и брызгаю ледяной водой на запястья. В зеркале на меня смотрит девушка с глазами, полными слез, которые она не может пролить. Девушка с «неперспективным активом».

Нет, он не Бэтмен. Он хуже. Он аудитор моей жизни. И он только что вынес свой вердикт.

ГЛАВА 4

Самолет касается взлетно-посадочной полосы с противным визгом, от которого сжимаются зубы. Провинция. Даже асфальт здесь какой-то серый, без столичного лоска. Я открываю телефон. Десять сообщений от управляющего, три от юриста. Ни одного важного. Тишина. Именно за этим я сюда и приехал — за тишиной, которую можно конвертировать в прибыль. Или так мне, по крайней мере, казалось.

— Ну что, как тебе гостеприимство? — Кир без умолку трещит с момента схода с трапа. — Воздух-то, а? Свободой пахнет! Настоящей!

— Пахнет угольной пылью и недостаточным финансированием коммунальных служб, — поправляю я, окидывая взглядом унылый терминал. — И твоим наивным оптимизмом. Он здесь явно лишний.

Кир только смеется, надевая свое ярко-синее пальто. Он всегда смеется. Иногда мне кажется, он родился с этой идиотской улыбкой.

Внедорожник медленно ползет по улицам. Кир тычет пальцем в окно.

Я вижу облезлые фасады, кривые вывески и людей с пустыми уставшими лицами. Они смотрят на наш автомобиль с тем же чувством, с каким я смотрю на них: холодным оценивающим любопытством. В Москве всё иначе. Там каждый квадратный метр кричит о деньгах, каждый прохожий спешит заключить сделку. Здесь же время будто застыло в ожидании, когда кто-то придет и всё это купит. Или снесет.

— Смотри, Арс, пекарня! Надо будет зайти, попробовать местное.

— У них санитарный класс III на входе висит. Ты рискуешь больше, чем потенциально заработаешь на этой сделке.

— Боже, да ты просто смотри! Люди! Жизнь!

— Я вижу низкую покупательную способность и устаревшую инфраструктуру. Это не жизнь. Это статистика.

«Палас Отель» — громкое название для здания с совковым ремонтом.

Номер пахнет сыростью и тщетными попытками замаскировать ее дешевым освежителем. Я распаковываю чемодан. Ритуал. Порядок. Контроль. Каждая вещь на своем месте. Кир, бросив свой чемодан посреди комнаты, уже звонит кому-то, заразительно смеясь.