Полина Щербак – Мой май (страница 3)

– Кто угодно, – ответил Сеня.

Блин, детектив из него, конечно. Хотя он прав. Физрук бесит всех. Вот взять даже сегодняшний урок – прилетело нам с Сеней, Малышкову, Мариам, Артурчику и Маше. Маше с Артуром вообще постоянно достается. Маше – потому что она у нас самая маленькая по росту и через козла боится прыгать, а Артурчик слишком любит пирожки в буфете и чипсы. «Вкусно же», – говорит Артурчик, и наплевать ему, что он весит почти как мы с Сеней вместе взятые.

– Нет, ну правда? – Я продолжил докапываться до Сени. – Тебе разве самому не интересно?

Сеня наконец задумался.

– Наверно, Малышков. Это в его духе.

– Вряд ли, – ответил я. – Малышков в жизни не напишет правильно «Артем Дмитриевич». Он бы написал «физрук».

– Логично, – согласился Сеня.

– И я о чем! Так бы написала какая-нибудь из наших отличниц. Овсянникова, например, или Тоня Кузнецова. Им тоже постоянно от физрука прилетает.

– А ты не думал, – сказал Сеня, – что так специально сделали? Чтобы всех запутать?

Нет, об этом я не думал.

– Ну, это как-то слишком сложно, – ответил я.

Вот, блин, Сеня! Такую теорию мне испортил.

Мы поднялись к кабинету географии, и тут я спиной почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Обернулся и – тьфу, блин! Мариам! Прямо за мной! Глазищи эти на пол-лица.

– Ты чё пугаешь так?

– Извини, – смутилась Мариам.

– Ну иди уже. – Я пропустил ее вперед.

Мариам притормозила, посмотрела на меня как-то странно, но потом все-таки прошла и села на свое место.

В общем, я весь урок только и думал что о надписи в зале. Я смотрел с шестой парты на затылки одноклассников и пытался представить: кто бы решился на такое? Кто-то на голову отбитый, как Тупиков? Говорят, он в прошлом году на телевышку залез и видео снял, я, правда, не видел. А может, наоборот, кто-то, кого точно не заподозрят? Например, маленькая тихая Маша или правильная Мариам. Или вообще кто-то из учительских любимчиков. Я бы поставил на Овсянникову, я давно заметил, что она не просто зубрилка. Овсянникова знает, как к какому преподу подойти, что сказать. Знает, когда у кого день рождения. Да, Овсянникова могла бы посмотреть, когда у физрука окно, вычислить, когда он пьет чай в своей каморке. Я написал на тетрадном листочке свои мысли и протянул Сене. Тот в ответ только закатил глаза. «Овсянникова весь урок репетировала на сцене, – написал он, а потом добавил: – Тебе больше заняться нечем?»

Вот, блин, Сеня, ну как он это делает! А я ведь и вправду об этом не подумал. Что у тех, кто участвовал в репетиции, получается, алиби. Зато я отмел сразу восьмерых. И осталось четырнадцать. Точнее, двенадцать – потому что минус я и Сеня. Хотя нет. Одиннадцать. Рустама тоже можно не считать – не припомню, чтобы Артем Дмитриевич хоть раз на него наорал. Потому что, во-первых, Рустам у нас спортсмен, занимается кикбоксингом уже три года, так что у него все зачеты не то что на пятерку – на шестерку. А во-вторых, Рустам всегда такой серьезный, что, мне кажется, его даже физрук уважает. Или вообще побаивается. В общем, Рустама я тоже вычеркнул из своего списка.

После географии мы с Сеней пошли в буфет. Там, как всегда, была очередь, но Артурчик успел занять столик (когда нужно в буфет, он бегает побыстрее, чем на физре). Артурчик всегда занимает стол для кого-нибудь из нашего класса, и ему не важно, кто именно подсядет. Он как будто всем вообще рад.

– Чё думаете, пацаны? – спросил Артурчик. – Кто наш таинственный Зорро?

Он уже прикончил расстегай и теперь хрустел сухариками с грибами и сметаной.

– Какая разница? – Сеня равнодушно пожал плечами.

– В смысле – какая разница? – возмутился я. – Ты чего такой тухлый сегодня?

– А ты, наоборот, слишком активный, – вдруг раздался сбоку голос Овсянниковой. Она поставила к нам на столик чай и булочку с повидлом. – Подозрения с себя снять хочешь? Ты-то минут на пять выходил, я сама видела. Как раз хватило бы.

– Знаешь что, Овсянникова, – начал заводиться я, но меня перебил Сеня:

– Мы вместе выходили. И вообще – выскользнуть мог кто угодно, даже ты. Пока музы́чка с учителем по информатике презентацию на заднем фоне настраивали.

Овсянникова недовольно поджала губы и принялась за свою булку.

Перед биологией я заскочил в туалет, а когда пошел к кабинету, снова наткнулся на Мариам. Она теребила в руках кончик своей длинной косы и как будто специально ждала меня у поворота. Мариам открыла рот, чтобы что-то сказать, но вдруг развернулась и пошла в кабинет. В этот момент со мной поравнялся Сеня.

– Ты рюкзак забыл в буфете, детектив, – сказал он.

Сеня протянул рюкзак, и тут я заметил ее. Еле заметную черную линию на манжете. Рубашка у Сени темно-синяя, так что ее и не видно было почти…

– У тебя рубашка испачкалась, – сказал я как можно спокойнее.

– Где? – стал крутить рукой Сеня. – А, это. Это Аленка вчера фломастерами рисовала. Чиркнула, наверно. Больше нигде нет?

Он посмотрел на свой живот, потом повернулся спиной.

– Больше нигде, – ответил я.

А потом Сеня как ни в чем не бывало пошел в кабинет. А я застыл на месте. Неужели Сеня?..

И тут я вспомнил, что, когда мы отпрашивались в туалет, он сказал не ждать его и вернулся минуты через три или четыре. А еще Мариам. Она хотела что-то сказать, но потом вдруг передумала, когда увидела Сеню. И она ведь тоже выходила из зала. Примерно в одно с нами время – мы столкнулись с ней на входе. Может, она видела Сеню? Может, она хотела рассказать мне?

На биологии мы писали конспект, и я поглядывал иногда на Сеню. Спокойный как удав. Как там моя бабушка любит говорить? Да, вот так: «Чужая душа – потемки», – говорит бабушка Зина.

Но я всегда думал, что Сеня для меня – не «чужая душа». А теперь получается… И ведь самое обидное – почему он мне ничего не сказал? Не попросил покараулить у входа? Он что, думает, я бы растрепал? Или бы струсил, стал его отговаривать?

Что-то неприятно кольнуло под лопатку, и я обернулся. Маша тыкала меня ручкой.

– Чего тебе? – шикнул я.

Она вжалась в стул.

– У тебя пенал упал. Я тебе говорю, а ты не слышишь.

Я поднял пенал и отвернулся. Ну вот, еще и Маше ни за что нагрубил. Стало совсем гадко. Я повернулся к Маше и шепнул: «Спасибо».

Прозвенел звонок, а это означало, что до конца отведенного нам директором времени оставался всего один урок. Так что я догнал Сеню в коридоре, перегородил ему путь и спросил, глядя на него в упор:

– А что, если директор все-таки узнает, кто написал про физрука?

– Я-то откуда знаю? – Сеня сделал шаг в сторону, но я снова встал у него на пути.

– Ты что, совсем не боишься?

Сеня нахмурился и посмотрел сквозь меня.

– Если узнает, там и будет видно. И вообще – у тебя крыша совсем поехала с этим физруком. Пошли уже, на геометрию опоздаем.

И просто пошел. А я чувствовал себя так, будто Сеня переехал в другой город и даже не зашел попрощаться. И еще я вдруг подумал: «А что, если Вениамин Семенович узнает про Сеню и исключит его из школы?» Сначала у меня в голове мелькнуло: «Так ему и надо». И так я испугался своей мысли, что тут же решил: «Нет, я должен что-то сделать». Не знаю, смогу ли я простить Сеню за все это. Но все-таки он мой лучший друг.

В общем, я полетел на геометрию и кинул в общий чат сообщение, пока математичка не начала орать про телефоны. А потом еще для верности пустил по рядам записку, для тех, кто не увидел в чате. На геометрии у нас была проверочная, так что я закончил и ушел со звонком, а большинство моих одноклассников остались дописывать. Поэтому в коридоре у директорского кабинета я оказался первым.

И только сейчас подумал: «А что, если больше никто из наших не придет? Хватит ли у меня смелости зайти самому?» Знаете, какая любимая фраза у моего деда? «Кто ссыт, тот гибнет», – говорит мой дед.

– Чё, нет больше никого?

Я вздрогнул.

– Не-а. – Я покачал головой.

Вот уж не думал, что буду когда-то рад Малышкову. Малышков уселся рядом на подоконник и сказал:

– И чё, думаешь, послушает нас Семеныч?

– Не знаю.

– О, идут, – сказал Малышков.

Шествие возглавляла Овсянникова, за ней – Мариам с Машей. В нескольких метрах – Артурчик, и в конце – я даже выдохнул от облегчения – Сеня. Все-таки пришел, не бросил меня одного.

– Это все? – спросил я.

– Еще Рустам, – ответил Артурчик. – Просил подождать, он дописывает.

– Рустам? – удивился я. А ему-то это зачем?

– И какой план? – спросила Овсянникова. – Кто будет говорить?