Полина Ривера – Она (не) для меня (страница 31)

— И ты явился… Весь из себя такой, да?

— Явился, когда пришло время. Закрывал некоторые вопросы, мешающие нашему счастью.

— Ты об Агарове? Рано радуешься, Резван. У Давида бездонный ресурс. Его вытащат. Вся эта показуха делается, чтобы успокоить таких глупцов, как ты. Играют первую партию — задержание, потом будет вторая — пребывание в СИЗО. Так и вижу красочные названия репортажей: «Преступник пойман и сидит за решеткой!». Или… «Смерть убийце невинных девушек».

— Не паясничай, — не выдерживает Матросов, наблюдая за Эмилем.

Тот прохаживается по гостиной с грацией пантеры. Высокий, худощавый, готовый броситься и перекусить глотку в любой момент. В его глазах — смесь неприязни и чувства потери… Неужели, Ками стала ему дорога за это время? И все его ужимки и язвительность — защитная реакция?

— Вы — самоуверенные глупцы, — отрезает Эмиль. — Агарова скоро выпустят. И мальчик этот, что ведет дело… Его уже озолотили. Начальство повесит ему на погоны звезду и переведет в другую область — от греха подальше. А вы серьезно решили, что победили?

Его нарочито издевательский смех заставляет поежиться. Может, он прав? И все не так, как мы думаем? Мы ведь слепо поверили тому, что видели на экранах? И словам Юрия поверили, не усомнившись…

— Он блефует, Резван, — бросает Матросов, почувствовав мою неловкость. — Даже если это и так, Резван успеет увезти семью подальше отсюда. Так что не пудри нам мозги, красавчик!

С другой стороны дома раздается шум. Хлопают двери, а потом слышится нежный, как ручеек голос Камилы… Как я не додумался, что в доме есть задний вход? Да и вообще, можно было избежать встречи с Эмилем и перехватить Камилу у реки.

— Давай снимем кроссовки, Ника. Вот так… А-а!

Ками поднимает глаза и вскрикивает от неожиданности, завидев меня. Прижимает ладони к груди и что-то бормочет… Не могу разобрать, одни лишь молитвы и нескончаемое: «Рези… Рези… Резван… Ника, папа наш приехал…».

Не думал, что испытаю такое… Меня словно размазывает. Нутро в бараний рог скручивается от желания кричать, в грудь себя бить от радости и ошеломительного чувства победы. Неужели, мы будем вместе? Спустя столько лет и месяцев моих нескончаемых метаний…

— Камила… Родная моя… Ничка, Моника, иди ко мне на руки.

Мне плевать на всех — застывших возле входа охранников с рациями и пистолетами в кобуре. Эмиля, беспокойно выглядывающего из дверей гостиной… Домработницы, кухарки… Мертвый дом, где есть одна прислуга. И нет никого, кто бы его любил… Наверное, я мог бы протянуть ему руку. Попросить прощение за грехи отца и попробовать стать братом… Но он даже не попытался.

— Ками, я приехал за тобой, родная. Собирайтесь. У тебя много вещей?

— Резван, а как же… — замолкает она, так и не решаясь произнести имя своего мучителя.

— Агарова задержали. Сейчас он в СИЗО, у следствия достаточно улик, чтобы посадить его лет на тридцать.

— Прошу прощения, что прерываю вашу милую беседу, — певуче протягивает Эмиль и подходит ближе. — Камила, разве тебе плохо у меня? Оставайся. Не верь этому слюнтяю и хлюпику. Я сделаю тебя счастливой… Ты самая прекрасная девушка на свете, ты… Только я смогу защитить тебя от всего мира. Да что там защитить — я положу мир к твоим ногам. Давай поедем на острова?

Вот теперь он не играет. Настоящий. Потерянный, никчемный, придавленный обстоятельствами… Грозный лев Эмиль с душой домашней кошки. Не скажу, что мне доставляет удовольствие видеть его таким сломленным, скорее мне его жалко.

— Я тебе очень благодарна, — с достоинством отвечает Ками. — Ты замечательный человек — гостеприимный, щедрый, честный… Но я ведь не скрывала, что мое сердце занято? Резван был моей первой любовью и остался единственной. Прости меня… Мне было у тебя очень хорошо. Правда…

— Нет, Камила… Прошу тебя, нет!

— Да веди ты себя, как мужик! — встревает Матросов. — Ну, отказала она тебе, так что теперь? Может, вам стоит поговорить, братья? Ты лучше об этом подумай, Эмиль.

— А о чем говорить? — с грустью произносит Эмиль.

Какой же он одинокий… Страшно подумать, сколько лет он жил, лелея свою ненависть и мечтая о сладкой мести.

— Эмиль, я готова встать на колени и просить вас помириться, — всхлипывает Камила. — Ты же дядя моей Ники. Ну, что вам делить? Пожалуйста…

— Я согласен, — выдавливаю хрипло.

В горле собирается тугой горький ком — даже вздохнуть тяжело.

— Я… не знаю, — шепчет Эмиль.

— Ты брат Рези и дядя моей малышки. Вы мои родные люди… Я прошу вас, хватит уже войны! Не надо… В кого ты себя превратил? Ты стал, как маньяк, Эмиль. Когда в последний раз ты думал о другом? Когда делал что-то без корыстного умысла? Остановись, Эмиль. Прости Резвана за то, что он законнорожденный сын. Глупости это все, ерунда! Он не виноват в этом. Не перед тобой так точно. И отца своего прости…

Глава 49

Резван.

Я согласен заключить мир… Только сейчас понимаю, что устал от нескончаемой борьбы. Сначала условности и чужое мнение, потом Агаров и родители Ками, теперь Эмиль. И правда, хватит!

— Эмиль, поедем с нами, — предлагаю я неожиданно. — Вам пора поговорить с отцом.

— Нет! — рычит он. — Я не буду просить его о милости или жалости. Он знает о моем существовании, но…

— Пожалуйста, ради меня, — взмаливается Камила, прижимая головку нашей дочери к бедру. — Ты ведь даже не пытался помириться, Эмиль. Что должен думать Отар Гелаевич? Где тебя искать? Он пожилой человек и твой отец — прояви сострадание и уважение к его возрасту. Попробуй… Ты хотя бы будешь знать, что сделал все.

— Я не знаю… Как это будет выглядеть? — беспомощно выдыхает Эмиль. — Явиться вот так, без приглашения?

— Короче, — вмешивается Матросов. — Готовь машину и едем. Я уверен, что эффект внезапности сработает на все сто. И у вас нормальный отец! Он хороший мужик, хоть и ошибался. Да и тебя за что не любить — вон какой вырос. Умный, богатый, да и вообще…

— Ладно, уговорили. Заур, готовь машину.

— Лексус, Эмиль Александрович?

— Да. А вы… Вещи мои соберите, — приказывает домработницам, выстроившимся вдоль стены в ожидании указаний. — И помогите Камиле собраться. Выезжаем через час. Соберите что-то на стол — надо покормить гостей с дороги. Резван, Эдуард Александрович, садитесь, пообедайте.

— Спасибо, мы с удовольствием, — потирает руки Матросов.

Камила убегает в комнату с одной из женщин. Мы садимся за стол. Вокруг нас тотчас начинают бегать сотрудники Эмиля в форменной одежде. Появляется скатерть, фарфоровая посуда, нарезка из сыра, мяса, балык, ветчина. Овощи и фрукты в плетеных корзинах, соленья. Нам подают горячий суп, очевидно, оставшийся с обеда. Через час из комнаты спускается Камила с Ничкой. Эмиль идет следом, а за ним — еще двое с чемоданами в руках.

— Пообедали? Ками, корми ребенка и поешь сама, — с заботой в голосе произносит он.

— Спасибо, с удовольствием.

— Мужики, по машинам или как?

— Спасибо за угощение, — встает с места Матросов. — На улице нас ждет мой сын, и я…

— Зовите его, Эдуард Александрович. Пусть перекусит, и выдвигаемся.

Садимся с Ками и Моникой за заднее сиденье. Не выдерживаю — прижимаю ее к груди и зарываюсь носом в волосы. Дышу запахом моей девочки и шепчу чуть слышно:

— Как я ждал этого дня, Ками. Ты сегодня же переезжаешь ко мне…

— Я до ужаса боюсь, Рези… А вдруг твои родители…

— Ничего они не скажут, Камила, не бойся! Видела бы ты их… Отец так постарел, осунулся. Все, что он хочет — спокойствия и счастья. И моего счастья…

— А как же твоя семья?

— Они в Америке. Таня согласилась на развод. И, даже если бы не согласилась, я больше не намерен считаться с чьим-то мнением. Хватит уже… Ты нужна мне, моя девочка. Только ты и Ника.

— Простите, я могу ехать? — хмыкает Матросов, поворачиваясь к нам. — Понимаю, что момент трогательный, но…

Нам с Ками, похоже плевать на все. Мы улыбаемся, продолжая обниматься. Машины трогаются с места. За окнами виднеется и тотчас ускользает живописный пейзаж — серо-синяя гладь реки, склоненные к воде ивушки, кромка чистого неба с вкраплениями облаков. Кажется, и прошлое, наконец, ускользает… Вырывается из рук, как воздушный змей и растворяется в бездонной синеве неба. Начинается новая жизнь. Новый день без страха и беспокойства о будущем.

— Привет, пап. Мам… Я привез Эмиля и Камилу. Они мои близкие. Один — брат, вторая — любимая женщина и мать моей дочери. Проходите, будьте дорогими гостями.

Мама застывает на пороге, всплеснув руками. Бедная моя… Такая стала маленькая, хрупкая… Не хотел ее ранить жестокой правдой об отце, однако, пришлось…

— Резван… Эмиль…

Мама плачет и подходит ближе. Обнимает меня, а потом притягивает к груди недоумевающего Эмиля. Выходит, все знала?

— Я так долго ждала, что все изменится. Я много лет ничего не знала. Честное слово, Эмиль.

— Ладно, — бурчит братец, принимая ее объятия. — Вы-то ни при чем, Нана Резвановна.

— Прости, сынок, — хрипло шепчет отец, пуская скупую слезу.

Он подает Эмилю руку, а потом не выдерживает, прижимая его к груди. Сколько же в них боли… Жгучей, злой и черной. Но прогнать ее способно лишь прощение. Как солнце грозовую тучу, как водяной поток или ливень смывает пыль… К черту его… пусть никогда больше не возвращается.

— Как хорошо теперь… Спасибо тебе, Рези. Спасибо, сынок, — произносит отец. — Давайте-ка, за стол. Расскажите, что делали? Откуда приехали? Какие новости?