Полина Рей – Седина в бороду, говоришь? (страница 7)

Когда приехал домой, Инна, разумеется, ещё спала. Он тихо вошёл в квартиру, тихо подошёл к постели и устроил на свободной подушке букет роз. Банально до одури, и Голиков это знал, но пока не придумал, каким образом начать ухаживать за женой, чтобы это не выглядело смешно и не попахивало пошлостью.

Заботливо укрыв жену, он какое-то время постоял у кровати, глядя на её безмятежное лицо. Нет, он всё же её любил, причём сильно. А притупившиеся со временем чувства сейчас проснулись, окрасившись в тона жажды обладания. Вернуть себе и вновь быть вместе, идя рука об руку по жизни. Вот, чего он желал. И вот, чего он обязательно добьётся.

Ночевать пошёл в комнату сына, там устроился на диване и какое-то время просто лежал, тупо глядя в потолок.

Настя захотела от него ребёнка… ну надо же… Только не учитывала вполне очевидных фактов. Через десять лет ему будет почти шестьдесят, а ей – едва за тридцать. И за кого его станут принимать? За деда собственного сына или дочери? Ну, уж нет. Гештальт родителя он уже давно закрыл.

С мыслями, что всё сделал верно, Матвей погрузился в тревожный сон. А когда поднялся, оказалось, что Инна уже встала и уехала на работу.

И подарок не приняла.

Несчастный букет обнаружился в мусорном ведре, хотя, жена обожала цветы, он это знал. Предпочитала те, что можно было поставить в горшке на окно, но и срезанные тоже жаловала…

Что ж… первый блин комом, как говорится.

Глава 5

Возвращаться домой вечером было очень грустно. Особенно в этот день, который был задуман совершенно иначе. Я бы ушла с обеда, наготовила целый стол вкусняшек, а потом мы бы сели семьей и провели мой маленький личный праздник светло, радостно и очень душевно.

Но такие события, наполненные уютом и любовью между близкими людьми, уже позади. И больше никогда не вернутся.

Хоть Варя и предложила посидеть где-нибудь вдвоём после трудового дня, настроение у меня было ниже плинтуса, поэтому я отказалась. На выходных, когда немного приду в себя, обязательно выберемся «в люди», а сейчас вместо именин буду дома зализывать раны.

И, судя по всему, отбиваться от новых попыток помириться со стороны Матвея. Который решил, что пару веников и заверений, что он меня любит, способны стереть из моей памяти два года предательства.

Во всём этом меня особо тревожил тот факт, что Женька заняла позицию страуса. Я была уверена в том, что ей уже всё рассказали. А она даже мне не позвонила и не спросила, как у меня дела. Не говоря уже о том, что мы должны были обсудить, смогут ли они с её мужем Вадиком заехать за тортом, когда соберутся ко мне на праздник.

В общем, я была в полнейшем раздрае, и уже ничего не понимала в происходящем кроме того, что весь мой прошлый мир, в котором рядом была любящая семья, оказался просто выдумкой…

– … пришла, пришла! Да не ставь сюда! Ставь на подоконник! – услышала я, когда открыла дверь в квартиру, и взгляд мой тут же наткнулся на аккуратные ряды обуви в углу.

Я так и застыла на месте, поняв, что, скорее всего, Голиков организовал те самые именины, которых я по его вине лишилась. И привлёк к этому наших детей, ну и зятя.

Именно их кроссовки и ботинки я сейчас лицезрела, и именно их голоса доносились до меня из кухни. А я стояла, замерев, и у меня было лишь желание развернуться и убежать.

Пока в голове со скоростью света проносились мысли, не будет ли трусливым попросту уехать и всё же согласиться на предложение подруги, в прихожую вышел Матвей.

– А ты чего в дверях стоишь? – нахмурился он, а когда шагнул ко мне, я отступила.

– Что вообще творится? – зашипела, кивнув в недра квартиры.

Голиков напрягся, но губы его растянулись в улыбке.

– У тебя праздник. Мы с детьми и Вадимом накрыли стол.

Ему самому-то не смешно от того, что он говорил и делал? Будто никаких происшествий не случилось, а измена стала лишь досадным недоразумением, на которое мы уже закрыли глаза.

– А! Хорошо, – всё же решилась я, входя в квартиру. – Празднуйте.

Я стала разуваться, пока рядом со мной немой статуей стоял Матвей. Физически ощущала все те чувства, которые он сейчас испытывал. Когда с человеком прожил так долго, способен его читать, как открытую книгу.

Жаль только, когда он мне изменял, на моих глазах были шоры под названием «слепое доверие».

– Что значит – празднуйте? – тихо спросил он. – Вообще-то, мы делали это для тебя.

А вот меня Голиков, кажется, изучить так и не успел. Иначе бы сейчас не говорил таких глупостей. Ибо как я могла просто сидеть за столом, есть-пить, наслаждаться происходящим, когда на душе моей лежал огромный камень, размером с тунгусский метеорит?

– Матвей, напомнить тебе, что «для меня» вы ещё и врали в глаза, когда скрывали твою измену? – решив не делать хорошую мину при плохой игре, задала я вопрос мужу.

Говорить приглушённо, чтобы никто не услышал, не стала. У Жени и Вадима, которые всё это ещё не обсуждали на семейном совете, были очень близкие отношения. Поэтому если о происходящем знала моя дочь, то и муж её тоже явно был в курсе.

– Инна, здесь Женька и она беременна, если ты не забыла! – шикнул на меня Голиков.

Ну просто отец года, готовый биться за своего детёныша хоть со львом, хоть с тигром, хоть с его матерью.

– Я не забыла, – отрезала в ответ. – И раз наша беременная дочь уже погружена в вопросы твоей нечистоплотности, не думаю, что это ранит её ещё сильнее. Или ты считал, будто я стану играть роль ничего не знающей недалёкой дурочки, которая скачет до потолка от того, что её рога выросли не настолько сильно, чтобы сшибать ими дверные проёмы?

Я всё же решилась – пойду за стол и мы за него сядем. Но не для того, чтобы поднимать тосты за моё здоровье и мило болтать о предстоящем Новом годе, например. А чтобы всё обсудить – тихо, мирно, спокойно, насколько это будет возможно, разумеется.

– Инна… – донёсся до меня голос Матвея, но я уже шла на кухню.

Вадим и Илья сидели за столом, пока Женя наводила последние штрихи. Судя по количеству блюд, что стояли то здесь, то там, планировался настоящий пир горой. Ну, или Голиков попросил приготовить и купить еды побольше про запас. Ведь он должен был понимать, что при последующей вынужденной совместной жизни я точно не стану кормить его разносолами как раньше.

– Всем привет, – поздоровалась я.

В лицо дочери тут же бросилась краска. Она отставила хрустальную икорницу, в которую собиралась переложить деликатес из металлической банки, подошла ко мне и крепко обняла.

– Привет, мамуля! С именинами!

Женя сияла, но одновременно выглядела провинившейся. Значит, всё прекрасно понимала…

– Спасибо, – кивнула я, натянув на лицо улыбку.

И когда на кухне появился Голиков, который облегчённо вздохнул, я решила не играть роль идиотки, поэтому перешла сразу к сути, которая сегодня обязательно будет подвержена пристальному обсуждению:

– А почему у нас семья не в полном составе? Как же та прекрасная девочка Настенька, которая уже стала её частью? Вы что, не пригласили нашу принцессу на мои именины? Непорядок!

Воцарилась такая абсолютная тишина, что можно было услышать, как пространство зазвенело. От напряжения, от какого-то всеобщего разочарования, что фокус не удался, и я всё же подняла тему любовницы Матвея.

– Мама! – столь обиженно воскликнул Илья, как будто я безумно оскорбила его своими словами.

– Ты снова мамкаешь? – вскинула я бровь. – Думаешь, если произносить это слово почаще, то предательство твоего отца рассеется? И ваше с Женей молчание тоже сойдёт на нет?

Дочь охнула и метнулась к мужу. Уселась рядом с ним и проговорила:

– Мама… я была категорически против! Постоянно папе говорила о том, что он очень неправ, когда так поступает…

– Но при этом поступала не лучше, когда его покрывала! – с нажимом произнесла я, глядя на Женю.

Неужели для неё наши отношения длиною в двадцать с лишним лет оказались всего лишь пустым звуком? Неужели когда на чаше весов стоял вопрос – кого выбрать: меня или Настю, она склонилась к тому, чтобы промолчать и тем самым дать отцу зелёный свет? Ведь не могла же дочь не понимать, что своей «тишиной в эфире» она лишь позволяет Голикову считать, что он всё делает правильно?

– Инна Андреевна, пожалуйста, давайте не будем забывать, что ваша дочь беременна, – подал голос Вадим.

Он говорил с нотками предупреждения, даже некой угрозы. Но на что рассчитывал, я не понимала. Предполагал, что я скажу: ах, да, Женю ведь нельзя тревожить! И сяду за стол, где мы всё же станем праздновать, выкинув из памяти всё остальное?

– Я этого и не забывала, Вадик. И ты должен был думать тоже, прежде чем вы организовали всё это, – обвела я кухню рукой. – Наверняка Женя говорила тебе, что я не прощу. Ни Матвея, ни их с Ильёй. По крайней мере, не сейчас…

Голиков взглянул на меня с такой неподдельной надеждой, что я тут же поспешила пояснить:

– Дети ещё могут загладить свою вину, если захотят. А вот с тобой у нас разговор отныне короткий. Развод и точка, Матвей. И не нужно больше устраивать этих групповых попыток меня прогнуть под себя и свои объяснения происходящего, которые унижают и меня, и вас всех вместе взятых!

Женя стала плакать. Сидела, беззвучно ревела и отирала слёзы ладонью, пока Вадик пытался её успокоить и бросал на меня возмущённые взгляды. Так и хотелось выставить перед собой Голикова и сообщить, что если кто и заслужил, чтобы его испепеляли недовольством и даже злобой, так это вовсе не я.