Полина Луговцова – Грязелечебница «Чаша Аждаи» (страница 52)

Наджа рассказала о том, что попала в грозу во время прогулки с сыном и решила спрятаться в пещере, а там случился обвал, и она, получив сильные ушибы, потеряла сознание. Когда очнулась, не смогла отыскать тело ребенка, который, конечно же, погиб, ведь, по ее словам, обвал был очень сильным, пещера почти полностью обрушилась, и Наджа даже не поняла, каким чудом сама осталась в живых.

Отец Стефан ей не поверил. Он всегда чувствовал ложь, но в тот момент горе скрутило его так, что ему стало не до расспросов.

В тот же день выяснилось, что крепость, в которой обосновался враг, полностью разрушилась, лишь от сторожевой башни остался жалкий огрызок, а долину под горой, где стояла крепость, затопило хлынувшими из горных недр ключами. Жители списывали это на грозу и землетрясение, хотя не нашлось никого, кто слышал бы гром или шум ливня, и никто не мог объяснить, почему ни один дом в поселке не то что не рухнул, но даже нигде ни одной новой трещины не появилось.

Никто из врагов после странного природного явления не выжил, новый враг не появлялся, и в поселке воцарился мир. Люди радовались спокойной счастливой жизни, которой прежде не знали. Кто-то предложил переименовать поселок в Миран, и с тех пор новое название закрепилось за ним.

Только отец Стефан не знал покоя. В поисках истины он бродил по горам, обследуя пещеры и расщелины, ворочал огромные валуны, разбирая завалы в надежде отыскать останки своего сына. Просить Наджу показать место, где это произошло, он не стал, будучи уверен, что она солжет ему. Он больше не верил ей и даже заподозрил, что жена занялась ведьмовством: однажды он заметил у нее на шее металлическую подвеску яйцеобразной формы. Поинтересовавшись, откуда взялась эта вещица, услышал в ответ, что она заказала себе украшение у местного кузнеца. «Разве нормальная женщина будет думать об украшениях, когда еще и сорок дней со дня смерти сына не истекло?» – подумал отец Стефан, но жене ничего не сказал, просто стал за ней наблюдать. Он собирался повнимательнее рассмотреть подвеску, когда жена однажды снимет ее, но Наджа не расставалась с нею даже на ночь. Однако он все-таки изучил эту штуковину, выждав, когда жена крепко уснет.

Внутри подвески что-то было. Когда он потряс ее, то услышал шуршание внутри, а сквозь прорези на ажурной поверхности увидел голубоватые искорки, мерцающие в глубине. Укрепившись в своих подозрениях насчет колдовства, отец Стефан стал еще пристальнее наблюдать за женой и выяснил, что иногда она уходит из дома, но идет не туда, куда собиралась пойти. Задавать вопросы не имело смысла, и он решил проследить за ней. Правда оказалась настолько ужасной, что, узнав ее, отец Стефан стал совершенно седым.

Оказалось, Наджа поодиночке заманивала односельчан к руинам сторожевой башни, и после этого тех больше никто не видел. Что происходило там с этими несчастными, отец Стефан долго не мог выяснить. Он замечал голубое сияние, струившееся из трещин в полуразрушенных стенах, но не понимал, что это такое. О драконе он узнал позже, как и том, что обычному человеку не дано лицезреть это мистическое существо. Видеть драконов могут лишь ведьмы, которые создают их с помощью своего колдовства. Наджа и была такой ведьмой.

Отец Стефан ушел от Наджи в тот день, когда отыскал то, что осталось от его погибшего сына. Он не прекращал своих поисков и как-то раз, наткнувшись на кучу камней, начал разбирать ее. На глаза ему попалось истлевшее одеяло. Разворошив лохмотья, он обнаружил внутри крошечный скелет и огромный кухонный нож, который был в длину едва ли не больше этого скелета.

Не желая предавать огласке свое страшное открытие, отец Стефан похоронил останки сына под одиноким дубом, росшим у подножия горы. Он надеялся, что дуб простоит еще очень долго и будет служить ему ориентиром: по нему всегда можно будет найти это место и положить помин на крошечный могильный холмик, который вскоре зарастет травой и станет совсем незаметным. Нож отец Стефан зачем-то забрал с собой: как чувствовал, что тот однажды еще понадобится.

Вскоре отец Стефан постригся в монахи и дал обет молиться с утра до ночи, не покидая стен монастыря, до тех пор, пока не услышит голос Бога. Или же пока не умрет.

Дочь Йовану пришлось оставить с Наджой, но ведь ради дочки отец Стефан и пошел в монастырь: надеялся спасти ее от участи стать ведьмой, как ее мать. Он чувствовал, что Наджа не совершит над малышкой такого же злодейства, как над сыном (а он не сомневался, что она убила его ради своих колдовских целей). «Нет, Йовану Наджа не убьет, скорее, сделает своей помощницей, когда та вырастет, – рассуждал отец Стефан, заметив, что жена окружила малышку заботой и любовью. – Но, возможно, Бог услышит мои молитвы и не допустит этого».

С тех пор дни отца Стефана стали похожи один на другой: все время он посвящал молитвам и порой засыпал под образами, а после пробуждения вновь начинал молиться. Служители церкви приносили ему еду, но он никому не открывал, да чаще всего и не слышал, как они стучали в запертую дверь его кельи. Позже, обнаружив у своего порога миску с кашей или похлебкой, ломоть хлеба и кувшин с водой, он съедал это, не чувствуя вкуса, просто для того, чтобы не умереть с голоду. Однажды он заметил, что для насыщения ему требуется все меньше и меньше еды, и вскоре совсем перестал есть. Это его не встревожило, даже наоборот: ведь времени для молитв стало больше.

Вот только Бог не спешил откликаться на его молитвы. Стефан не знал, сколько дней минуло с тех пор, как он вошел в монашескую келью, но догадывался, что счет идет не на недели и месяцы, а на годы. Возможно, прошло не одно десятилетие, а он все еще не знал, как обезвредить ведьму и при этом не взять грех на душу. Как-то раз ему в голову пришла мысль, что надо было убить Наджу в тот же день, когда он нашел останки сына, причем прирезать ее тем же ножом, чтобы перед смертью она догадалась, за что он поднял на нее руку. Конечно, тем самым отец Стефан сгубил бы свою душу, но зато, быть может, спас бы душу дочери, а теперь, спустя столько времени, Наджа наверняка вырастила из нее ведьму под стать себе. Вдвоем они натворят на этом свете немало зла.

Но ведь нужно же как-то остановить их! И почему Бог молчит?! Что, если он никогда не услышит его молитв? Хлопот у Всевышнего наверняка хватает. Если отец Стефан возьмет на себя смелость уничтожить ведьму (или двух ведьм), то, вероятно, окажет тем самым Всевышнему большую услугу.

Чем больше отец Стефан об этом думал, тем сильнее укреплялся во мнении, что именно так он и должен поступить, а долг священника в том и заключается, чтобы помогать Богу во всем, и убийство, совершенное с благой целью, вовсе не грех, а наоборот, благодеяние.

Прихватив с собой нож, отец Стефан покинул келью и отправился исполнять свой замысел.

Снаружи стояла звездная ночь, было тепло и тихо. Отец Стефан счел, что ночью больше шансов застать Наджу с дочерью дома, а значит, Бог благоволит ему. Перед вылазкой, когда мысль об убийстве окончательно укоренилась в его голове, он специально разузнал у других монахов, что его жена и дочь до сих пор живут в том же доме при церкви и даже участвуют в богослужениях. Это насторожило отца Стефана: ведь известно, что ведьмы на дух не переносят все церковное, а значит, в Наджу вселилось что-то очень могущественное. Такое подозрение не только не испугало его, но даже, наоборот, прибавило уверенности в том, что он поступает правильно.

Входная дверь в доме оказалась не заперта, – снова удача! Хотя еще в то время, когда отец Стефан жил здесь, они почти никогда не закрывали дверь на замок, потому что дом стоял в церковном дворе, а двор был обнесен каменной стеной, ворота в которой не только запирались на ночь, но и охранялись. Однако это было давно, да и Наджа, став ведьмой, могла наложить на дом колдовской заговор, чтобы никто чужой не мог в него войти. Отец Стефан слышал, что ведьмы часто так делают, и опасался, что не сможет переступить порог, но никаких препятствий не возникло. Либо Наджа не колдовала над домом, либо отец Стефан не стал здесь чужим. Правда, сразу же за порогом, рядом с вешалкой для одежды, его напугал какой-то мужик, бледный, как призрак, со сбившимися в колтуны волосами и глубоко запавшими глазами, но потом стало ясно, что этот мужик – он сам, отразившийся в большом овальном зеркале, стоявшем на полу в металлической раме. При нем этого зеркала здесь не было: такие большие зеркала в те годы считались роскошью. Но, судя по всему, времена изменились, да и все убранство дома изменилось, отчего дом показался отцу Стефану совершенно незнакомым.

Вытянув перед собою руки, в одной из которых он сжимал нож, отец Стефан двинулся туда, где, как он помнил, находилась комната Наджи.

Жена спала в своей постели. Лунный свет из незанавешенного окна падал на ее лицо, странным образом помолодевшее с годами и очень похорошевшее – еще один верный признак того, что Наджа стала ведьмой. Колдовская подвеска на ее груди переливалась голубыми искрами. Отец Стефан занес над женой нож и вдруг услышал тихий шепот за спиной:

– Не убивай ее!

Не опуская рук, зависших в воздухе, он обернулся и похолодел: позади него стояла… Наджа! Но как?! Она ведь только что была в кровати! И в следующий миг до него дошло, что он перепутал жену с дочерью, которая выросла ее копией. Настоящей Наджой была та, что заговорила с ним, а в кровати лежала Йована. Отец Стефан едва не выронил нож, но, собрав всю свою волю, повернулся и приставил острие ножа к горлу Наджи.