Полина Гавердовская – Работа собой. Записки психотерапевта (страница 33)

А вот думаю, хорошо, что не знает! Поединок

За последние насколько десятков лет тестостерон безоговорочно проиграл высокими технологиями в борьбе за управление мужской мотивацией. Сами подумайте. Если еще в каких-нибудь там пятидесятых годах прошлого века трепетный юноша должен был смяться в пыльном тридцать девятом трамвае (ходил ли он, не знаю), чтобы подкараулить любимую девушку у величественных свежепостроенных лестниц МГУ и поймать краешек ее взгляда, то теперь достаточно написать ей «наодноклассниках». Там, у подножия ГЗ, она глянет на него мельком, но запылает изнутри, догадавшись, как сильно его смяли в трамвае ради мимолетной встречи с ней, тут — презрительно захлопнет окошко, ибо у нее на экране таких «одноклассников» штук пятнадцать, и ни один не приложил никаких усилий, чтобы.

А ожидание бумажных писем от любимого? А ежеутреннее хождение на почту? Вот он, потемневший конверт, принесенный поездом из тайги. Вскрыть его дрожащими руками, извлечь письмо. Потеки в углу справа (слезы?). Смятый край, неровный почерк, другой цвет чернил. Они кончились прямо посередине предложения: «Я тебя лю». Волновался? Поранил правую руку, когда колол дрова? Бегал в поселок за чернилами? Покупал новые? В пути замерз, отогревался у лесника?

А знаете еще эту многажды рисованную во всех кинофильмах сцену ссоры, когда он обидел ее и где-то ждет и ловит, а она плачет и вырывается. Какой телефон, она не берет трубку. Возможно, они бедные студенты, и никаких телефонов у них в помине нет, они живут где-то на стройке века, он лесоруб, а она повариха. И он обидел ее тем, что не с той танцевал в клубе. И вот теперь он хватает ее, стараясь не смять, опять же, и объясняет, объясняет, а она рыдает, рыдает, и незаметно смягчается. И вся лесопилка наблюдает эту сцену и сочувствует. А та, с которой он танцевал, кусает свой кулак под деревом…

Теперь вы знаете, что. Он присылает ей открытку. Там грустный котик и написано: «Пупсик, я скучаю». Если он и для этого слишком труслив, он набирает в аське точечку с запятой, затем закрывающую скобку и нажимает на «отправить», когда увидит, что ее цветочек сделался зелененький. И ждет. В крайнем случае он напишет ей смс. Что-нибудь вроде: «Ты же знаешь, что мы небезразличны друг другу. Не будем спешить…». Самое же безопасное — прийти в ее ЖЖ и затеять там диалог даже не с ней, а еще с кем-то. Типа, я тут, я маячу. Я доступен. А что не с той станцевал, так тебе примерещилось.

Короче говоря, хайтек сделали наших мужиков. Хайтек есть, а мужиков не стало. Не видно никаких усилий, которые они бы прикладывали к достижению цели, то есть — нас. Они лежат на диване с лэптопом на брюхе и нажимают клавиши. Иногда промахиваясь. И когда попадают не туда, то есть — не к той, то сильно не расстраиваются. Потому, что мы все стерпим. Верно? Москва — Питер — Москва

— Пушкинская у них тоже есть.

— И Академическая.

— И Чкаловская.

— И Спортивная.

— А Ленинские горы и Университет?

— Нету. Вместо них — Ломоносовская

Питер — город странный. Я возвращаюсь в него снова и снова, и всякий раз, конечно, есть повод. Но одновременно я пытаюсь его понимать, и все тщетно. Более того — все непонятнее и непонятнее.

Питер — город деревьев, обрубленных чуть выше колена. Из бедра — во все стороны веник. Питер — город маленьких светящихся коробочек с номерами домов. Ночью не видно ни номера дома, нарисованного на ней, ни, тем более — названия улицы, написанного на юбочке снизу. Только коробочка с козырьком. Как будто тот, кто это придумал, никогда не любил гостей.

Про неосвещенные колодцы не будем. Про мосты тем более. Питер — город газовых колонок.

Питер — город фонарей, висящих по центру улицы, на проводах. Как будто небесный живот застегнут на пуговицы.

Питер многоугольный. Теперь, к тому же — город с односторонним движением. Два наиболее распространенных знака (теперь я знаю знаки!) — «одностороннее движение» и «дорожные работы». А также — «объезд препятствия». Тот, кто затеял этот вечный ремонт, особенно не любит гостей на автомашинах…

Зайдешь иной раз куда-нибудь в закоулки, а Питер — Торжок Торжком. Какое-то двустворчатое темное окно у земли, на подоконнике — сушеные травки. За окном — витрина! Написано «Скупка» или «Мужские брюки» или «Оригинальные подарки». В глубине — свет.

А потом — раз, и вполне тверской размах Невского. И Зимний. И Река. Чтобы ты не забыл, где ты.

А ты и не забыл.

Швейцария: туда и обратно

Туда

Люфтганза регистрировала билеты почти два часа, и в самолет мы сели за 2 минуты до времени, на которое был объявлен вылет. В салоне обнаружилось, что мы с Надей сидим не вместе. Оба соседних мужика показались нам страшными иностранцами, и мы не осмелились просить их пересесть. Иностранцы достали немецкие газеты, а мы с Надей — по книжке. Я — «Собаку Раппопорта» Смирнова, она — что-то художественное, про развод.

Затем мне захотелось в туалет, и пока я туда ходила, мой иностранец заснул. Вернувшись, я пару секунд размышляла, прикосновением к какой части тела его разбудить, чтобы пролезть на свое место. Выбрала предплечье, оно показалось мне наиболее безобидным. Иностранец незамедлительно проснулся и пропустил меня, из чего я заключила, что ему понравилось, как я будила его.

Прошел еще час, и он, приоткрыв один глаз, попросил меня на чистом русском разбудить его, когда принесут завтрак. Точно понравилось, удовлетворенно догадалась я, и на этом мое воздушно-эротическое приключение закончилось. Сели в Мюнхене, где оказалась жара. Пробежали по аэропорту, и улетели в Женеву. Женева была через час. Сначала внизу появились белые горы, потом — синие озера. Небольшой экскурсии по Женевскому аэропорту хватило, чтобы доподлинно убедиться в двух вещах: в Швейцарии действительно есть часы. И очень много шоколада. Мимо всего этого брела местная сумасшедшая. На голове шляпа. Соломенные волосы спускаются до самой земли. Они свалялись до состояния войлока, и свисают большими плоскими лентами, тяжело качаясь при ходьбе.

Обратно

Назад летели с русскими, которые иностранцами уже не прикидывались. Сосед слева, дядька с усами, — явно хотел общаться. Я — напротив. Я физиологически, исступленно хотела молчать и только. В карман кресла передо мной я запасливо сунула недочитанную «Собаку», в сумке на всякий пожарный имелись ноут и плеер с наушниками, размером не меньше моих больших полушарий.

Сосед страдал сенсорным голодом. Сперва он пытался глядеть в иллюминатор поверх моей головы, чуть не упал на меня и оставил затею. Потом сел, пристегнулся, судорожно вытащил из кармашка переднего кресла проспект, озаглавленный «Lufthansa Family Affair» и стремительно пролистал его. Запихнул обратно и вытащил другой, цветной, с синими буквами «metropolregion.de». Обложка не предвещала хорошего — на ней помещалась крупная цветная фотография радужных пробирок, в одну из которых хищно воткнулся пинцет. За три секунды сосед расправился и с ним и отшвырнул обратно в карман и его. Сейчас «Собака в ход пойдет», — испугалась я.

— Ваша книжка? — минуту обождав, спросил сосед.

— Да, — с нечитабельными интонациями ответила я, вытащила ее, и надвинула подальше на глаза, уставилась к ней внутрь и постаралась принять вид как можно более отрешенный.

Сосед мучился. Допил вино, ушел гулять по салону. Вернулся и, невзирая на «Собаку» и мою погруженность в нее, прямо моей щеке рассказал несмешной анекдот про то, как напились гидролог и технолог. Затем снова ушел, а «Собака» тем временем кончилась. Я дочитала последнюю главу, и тут сосед вернулся и плотоядно уставился на меня. Я спрятала книжку поглубже в карман, чтобы ее не было видно, и поспешно вытащила наушники и ноутбук. Сосед непонимающе посмотрел на девайсы и прямо наушникам рассказал еще один анекдот, который я не услышала потому, что включила «Ивасей» погромче.

— Не хотите разговаривать, так дайте книжку почитать! — крикнул он и пошевелил пальцами в воздухе, как будто он уже мусолит ее страницы. Думаете, я дала ее? Дала. Сама не понимаю, почему. Он открыл ее посередине и на 3 минуты углубился в чтение. Затем захлопнул так же быстро, как люфтганзу, и вернул со словами:

— И вам это нравится?

Я облегченно убрала «Собаку», которой уже ничто не угрожало, открыла ноут и принялась писать этот текст. Меня снова отвлек сосед. Он что-то говорил, обращаясь ко мне, и держа в руке стакан. Я сдвинула одно ухо от наушника:

— Давайте выпьем за то, чтобы мы с вами никогда не летели в Японию. Вы очень неразговорчивая.

«Почему в Японию?» — подумала я. — «На Бали дольше». Но ответила:

— Выпейте.

И он выпил. А я продолжила писать, немного опасаясь, что он станет от скуки заглядывать ко мне в экран. Но он не стал. Я сегодня съела мысленный гриб

Сидела на детской площадке. Вечерело. Петя раскачивался на качелях. Саша стояла поодаль. В следующее мгновение по улице (метров 200 от нас, за деревьями) проехало, судя по звуку, сразу несколько машин с сиренами. Было такое ощущение, что они обгоняют друг друга. Они сигналили как-то нехорошо и отчаянно, и на внутреннем экране проступила картинка: машины сталкиваются, взрываются и здоровенные горящие ошметки металла летят в нашу сторону.

Ошметки летят, летят… И в следующее мгновение я с удовлетворением понимаю, что до нас им слишком далеко. В этот момент сирены как раз стихли, и в небе над нами шумно пролетел самолет. Он прорисовал в звуковой картинке борозду, которая тут же раздвинула вокруг меня пространство. Вслед за самолетом какая-то птичка в кустах очень отчетливо проставила точку с запятой и затихла. Слева объемной мягкой рукой коснулся ветер. И Саша большими, отдельными и очень правильными словами сказала: «Я пойду вот сюда…» — и единственно-верной траекторией отправилась вокруг качелей к песочнице. Вокруг — чтобы качели ее не задели. К песочнице — потому, что она туда хотела. Ничего более правильного она и сделать не могла.