Полина Гавердовская – Работа собой. Записки психотерапевта (страница 34)

А Петя в это время красиво и спокойно раскачивался. Что еще он мог делать, если именно этого и хотел? Как только я подумала это, птичка из кустов подтвердила абсолютное наличие мировой гармонии на вверенном мне в тот момент отрезке времени и пространства. Она чирикнула восклицательный знак.

Сверху смотрело единственно-возможного оттенка небо. Стоит ли говорить, какого?

Не бойся, я с тобой

В детском саду часто давали кефир. Очень не любила кефир и боялась, что будут заставлять его пить. Потом привыкла пить кефир и перестала бояться.

Боялась делать прививку-пуговку. С третьего раза привыкла. Боялась воспитательницу. Но детский сад кончился. Началась школа. Мальчики. Боялась мальчиков. Но привыкла и перестала. Очень боялась потерять невинность. Потеряла. Оказалось — не страшно. Вышла замуж, хотя боялась. Во второй раз боялась уже меньше, чем в первый. Потом привыкла. Боялась забеременеть, и забеременела. Сильно боялась рожать. Потом родила одного, второго, третьего — и перестала бояться. Боялась развестись. Развелась. Оказалось — можно жить. Жила. Очень боялась умирать. Я плохо считаю

Недавно одна клиентка попросила меня посчитать, сколько она должна мне в рублях, и я только через 2 часа поняла, что обсчитала себя на 200 рублей. Успокоиться мне удалось мыслью о контрпереносе. Я отвлеклась на самоанализ, и мне перестало быть обидно.

Плохо считаю я давно. Точнее — всегда. В свое время меня хотели выгнать из МХУ 1905 года из-за математики. Затем, когда я решила поступать на психфак МГУ, мне пришлось за год пройти программу по математике начиная с деления в столбик. Я не шучу. В начале года я выучила деление в столбик и таблицу умножения, а в конце уже подобралась вплотную к параметрическим уравнениям. За тот год у меня сменилось 4 репетитора по математике, из которых трое сбежали сами. Первого как раз напугала таблица умножения, выписанная мною с тетрадки и заправленная под стекло письменного стола. «Ага», сказал он. «Это — таблица умножения. Вы решили ее выучить». И больше не пришел. Честный человек, но не орел.

В МГУ мне удалось постичь азы теории вероятности и статистики. До сих пор я примерно помню, как они работают. Но считать я все равно не умею. Моя няня считает зарплату сама. Раз в неделю я говорю ей: «Наташа, сколько там денег?». Она говорит, и я отдаю ей такую сумму. Я ни разу не перепроверяла.

Кстати, о синестезиях. Цифры, обозначающие школьные оценки (первая пятерка) у меня крашеные. Единица — мертвенно-белая. Единицу можно было схлопотать только за поведение, поэтому от нее веет каким-то холодом осуждения. Каким-то условным принятием пасет от единицы. Каким-то педагогизмом и воспитательностью. У меня были единицы за поведение, да. А по математике у меня были двойки и тройки. Двойки — белые, а тройки — темно-синие. Четверочки, такие желто-оранжевые, бывали по другим предметам. И дальше — чем ближе к литературе и биологии — тем все это дело нагревалось поближе к пятерке. Оно там накаляется, да. Пятерка, она у меня красная, как у всех пионеров. Куда деваться?

Но это еще не все. И я даже не уверена, синестезия ли это. Цифры у меня…. Они это. Четко фиксированы в пространстве внутреннего взора, вот. Как бы вам объяснить. Вот, когда я считаю, то цифры, начиная от единицы, лежат у моих ног, слева направо. Первая десятка — она вся крупная такая. Цифры лежат на «земле» прямо плашмя, такие, слегка выпуклые. Пока считаешь, можно для удобства пройтись мимо них, они остаются позади. И вот, самые чудеса начинаются с первой десятки.

Граждане, на первой десятке числовой ряд делает поворот на 90 градусов. Он уходит влево и вдаль. Что, вероятно, как раз и символизирует потерю моего контроля над происходящим. Весь фокус в том, что я никогда не хожу дальше первой десятки, понимаете? Я эдак прогуливаюсь от 1 до 10, а дальше — я могу только всматриваться. Потому, что почва там какая-то неровная и зыбкая под ногами.

Вся эта канитель, до сотни, она бодро убегает вдаль, слегка извиваясь, как лента дороги. 20, 30, 40, 50… и 60 мне уже не видно. То есть, можно разглядеть, что до сотни еще далеко, но 60 это или 70 — можно лишь догадываться. Понимаете теперь, как хорошо я считаю?

Где-то там, совсем в тумане, маячит сотня. Сотню видно лишь за счет того, что у нее появился третий знак, ноль. Оттуда числовой ряд опять поворачивает на 90 градусов, и цифры становятся совсем мелкими. Примерно, как мухи, летящие цепочкой в вечность. Ну, разве их сосчитаешь? Можно разве примерно прикидывать, многократно ошибаясь.

Я вот все думаю. Быть может, дело в том, что я туда никогда не хожу? Быть может, ходи я туда почаще — я бы смогла сама выдавать няне зарплату? Где берут такие болотные сапоги? Жена Папы Карло

Жена, параллельно печатая:

— Милый. Мне нужен твой совет. Лучше всего у меня получается писать именно на те темы, на которые по твоему мнению, я не имею права высказываться. А мне как раз нужно родить 10 тем для «Космо». Как ты считаешь, в чем я разбираюсь хуже всего на свете?».

Муж молча полирует напильником деревяшечку.

Жена:

— Я уже придумала такие: «Как повысить самооценку», «Как удачно выйти замуж», «Как подружиться с мамой мужа», «Как избавиться от ревности», «Как построить гармоничный брак». Ну, и так далее.

Муж откладывает напильник, берет крупную шкурку, полирует деревяшечку.

Жена:

— Хочу еще написать про любовь, супружескую верность и взаимопонимание. Но этого как-то по-моему, маловато.

Муж меняет шкурку на более тонкую, продолжает полировать деревяшечку.

Жена:

— Может, мне еще написать статью «Как перестать быть пустым местом? или «Как заставить мужа обращать на себя внимание».

Муж, меняя шкурку на совсем тоненькую:

— Лучше напиши статью: «Как не быть дурой».

Жена:

— Ясно. Лучше напишу-ка я статью: «Как развестись вовремя».

Муж:

— Во-во. Це — дило.

Он заканчивает полировать деревяшечку, сдувает с нее древесную пыль, протягивает жене и говорит:

— Это — тебе, на память.

Оказывается, что он держит в руке маленького Буратино, без ушей и глаз.

Счастье в квадрате

Когда мы совпадали в пространстве и времени, у меня было два вида счастья. Один его вид — это сидеть в полуметре от тебя и любоваться тобой. Немного, чтобы не было заметно. Однажды вышло солнце, и ты снял свитер. Майка оказалась оранжевая. Этого было достаточно. В том счастье было что-то его же обусловливающее. Так же, как стыдно испытывать стыд, так счастье обусловливает само себя. От осознания того, что счастье есть, оно удваивается.

Еще про часы. Помнишь, ты забыл их? Меня спросили, могу ли я передать их тебе и я, конечно, взяла. Я сидела, держала их и ждала тебя. Это было, как будто мне дали подержать… я не знаю. Я обращалась с ними, как будто это часть тебя. От трепета я не могла найти им подходящего места. Они падали с колена, их нужно было придерживать рукой. Я поймала себя на мысли, что ищу им положение, чтобы не держать. Чтобы не успеть им надоесть. Когда я поняла это, я стала держать их иначе: увереннее и нежнее. Как будто надеясь, что в них останется что-то от меня и ты почувствуешь это. Вполне можно сказать, что я была счастлива держать в руках твои часы. А раньше я думала, что для счастья мне нужны совсем другие вещи.

Иногда, конечно, мое переживание тебя приобретало более… взрослый характер. Если мне удавалось незаметно для окружающих смотреть на тебя дольше пяти секунд (это удавалось нечасто), меня затопляла нежность. Это ощущалось, как тепло, наполняющее грудь и плечи и поднимающееся к горлу. Я чувствовала твою шею и плечи своими ладонями. Как будто бы моя правая рука поднимается к твоему лицу и ложится туда, где подбородок переходит в шею, и движется дальше к затылку, а большой палец отстает, чтобы успеть ощутить неровность кожи. И если удавалось вынести этот образ и продолжить в нем быть, то рука возвращается, большой палец скользит по подбородку и дальше вниз, через яремную ямочку…

Про второе счастье ты знаешь. Главное происходило в той точке, где встречались наши глаза. Я помню свое ровное дыхание и то, как иногда совпадали наши вздохи. И если бы меня спросили, что это было, то есть — что я делала, то ответ для меня совершенно ясен. Я любила тебя. То есть, смотрела на тебя и переживала то, как ты прекрасен. Еще было трудное для описания ощущение совпадения. Совпадания. Как будто я точно знаю, что ты отвечаешь мне тем же. Как будто все, что я отдаю, ты берешь без остатка и возвращаешь нечто, очень похожее на то, что ты взял. Как будто любовь — не что-то, принадлежащее мне, а, скорее — связь, возникшая между нами. И единственное, что нужно, чтобы она была — продолжать смотреть друг на друга.

Ты пришел прощаться.

Я постараюсь не забыть чувство, медленно заполнившее меня, когда я опознала твой силуэт, проступивший из полутьмы. Я помню, что мне было трудно пошевелиться и я очень медленно и предельно осознанно сначала оторвалась от пианино, а потом сделала еще более медленный шаг тебе навстречу. Как будто не стало не только людей вокруг, но не стало ни прошлого, ни будущего, ни пространства вокруг этого шага, который предстоит сделать. Я была вся этот шаг, а вокруг — пусто. И чтобы попасть в пространство, где этот шаг был возможен, нужно было быть предельно внимательной. Что я и постаралась сделать и шагнула.