Полина Гавердовская – Работа собой. Записки психотерапевта (страница 32)
Прошел год. Ученик вышел наверх из своей мастерской и направился в мастерскую Учителя. Учитель, как всегда, работал. Кажется, он даже не заметил отсутствия Ученика, как не замечал его присутствия. Ученик ошарашено смотрел на скульптуру, которая была почти закончена. Она была очень хороша. Но главное было не это, а то, что теперь Ученик понимал, как это сделано. «Спасибо, что позволяли смотреть, как вы работаете, Учитель» — тихо сказал Ученик, но Учитель не расслышал его.
Ученик вернулся к себе и спокойно принялся за работу. Он был так погружен в нее, что не сразу заметил, что в мастерской есть кто-то еще. Это был юноша, который поклонился, когда понял, что его видят.
— Вы позволите посмотреть на вашу работу? — еле слышно спросил он. Лучше, чем ничего
Олегу Немиринскому
Когда-то у меня была мама, но потом она растаяла в воздухе.
Пришел папа и сказал, что теперь у меня будет Новая мама. И показал на незнакомую женщину в переднике.
Я был удивлен. «Я не хочу новой мамы, — сказал я. Где та, что была всегда?» Папа пожал плечами и ушел по делам. Я попытался понять, что такое, когда той мамы, что была всегда, больше нет и не будет. Горя я не чувствовал. Руки хотели обнять маму и как будто тянулись к ней. Хотелось ухватить ее за палец, как обычно. Но мамы не было и руки как будто потеряли чувствительность. Я бы даже сказал, что они пропали совсем, если бы на их месте немедленно не выросли новые. Они чувствовали хуже, чем старые, но что есть, то есть. «Лучше, чем ничего» — подтвердил папа, глядя на новую маму. Новая мама стояла у плиты к нам спиной и помешивала что-то ложкой в кастрюле.
Потом я вырос и у меня даже была жена. Впрочем, недолго. Однажды она сказала, что теперь, пожалуй, у нее будет новый муж, а я могу уже идти. Я был растерян, но не расстроился. «Как же сын?» — спросил я. «У него теперь будет новый папа» — бросила жена и растаяла в воздухе. Я пытался понять, что я чувствую. У меня больше нет сына? Значит, я не смогу посадить его к себе на колени, как сажал всегда. Горя я не чувствовал, только в груди что-то сначала дернулось, а потом замерло и исчезло. И еще затекли колени. Как будто пропали совсем. Но потом на колени прыгнула кошка и я смирился: это, все же, лучше, чем ничего.
Дальше у меня были разные женщины. Они сменяли друг друга без серьезных причин. Одними был недоволен я, другие — мной. Я каждый раз не мог уследить, в какой момент очередная женщина растает в воздухе. Но не успевал я расстроиться, как появлялась новая, а это лучше, чем ничего. Конечно, у меня то и дело возникали разные неприятные ощущения в теле: то голова, то грудь, то руки и ноги — как будто переставали чувствовать, и потом возвращались назад гораздо хуже, чем были до того. Но горя я не чувствовал, а на ощущения привык не обращать внимания.
Однажды я сидел в кресле и смотрел в ночное окно. Вдруг у меня появилось странное чувство: как будто бы я не уверен, что я — это я. То есть, когда-то у меня был я, это я точно помнил. Отчетливее всего я помнил, как хотел обнять маму, которой не было. Я помню, что я хотел этого, и что этого хотел именно я. И что я тянул к ней свои, а не чужие руки. Я был уверен, что когда-то я у себя был. Но что от меня осталось?
«…Лучше, чем ничего» — услышал я откуда-то сверху папин голос. И тут же успокоился.
Эссе
В жизни каждой женщины
бывают тяжелые минуты. Одна из них — это когда тебя спрашивают: «Какие ты любишь цветы?». А ты, допустим, любишь цветы. Так совпало. И, допустим (о, ужас), розы. Что же ответить? Если ответить правду («розы»), то немедленно возникает пугающая фантазия, что он будет дарить тебе розы. Вот так: розы-розы-розы-розы-розы-розы-розы… Пока ты не перестанешь их любить, понимаешь?
Если ты ответишь: «Розы, герберы, фрезии, стрелиции, гиацинты, антуриум тропикал, а также — альстромерии», есть опасность, что он подумает: «Эк ее разгубастило!». И вообще ничего не будет дарить. Из протеста.
Можно, конечно, потупиться и тихо сказать: «любые». Но тогда он может подумать, что ты неразборчива. Типа «Какие ты любишь цветы? — Любые. С кем ты спишь? — Да с кем придется». То есть, ответ: «Любые» тоже не годится.
О чем это я? Так вот мучаешься черти-сколько лет, пока тебя однажды не спросят: «Есть ли цветы, которые ты не любишь?».
Боже, если бы вы знали, как это хорошо. Живу как читаю
А читаю я так. Я читаю, читаю, а потом меня что-нибудь отвлекает. Я отвлекаюсь на то, что меня отвлекло, а затем, когда возвращаюсь к недочитанному, то обычно позволяю глазам бессознательно упасть на покинутое место и возобновить чтение. Через десяток секунд в голову влетает тонкая, словно комариный писк, мысль. Одна и та же: «А с того ли места я читаю?». Мысль на самом деле невербальная, из слов не состоит, и скорее похожа на интуитивный мелочный позыв срочно вернуться вверх на десяток-другой строк. Что я всякий раз и делаю. Я возвращаюсь, читаю то, что пошло внахлест (оно узнается, как знакомое), дохожу до места, с которого в первый раз хотела продолжить, и непременно убеждаюсь, что это и есть то место, где я отвлеклась потому, что меня что-то отвлекло.
И вот та же самая фигня и в жизни. Живу себе и живу. И нечего перепроверять, с того ли я места живу. Откуда отвлеклась, оттуда надо и продолжать. Не перепроверяя. Нет, все время меня тянет самые неинтересные места перечитывать переживать по нескольку раз! Старушка у моря
Сидя у моря думать о жизни — дело известное. Посидишь с полдня — и как будто прожил жизнь. Сперва, как ребенок, бросаешься на каждый камушек, как на самый красивый. Да что там красивый. Лучший! Обманываешь волну, теряешь его, снова находишь, теряешь, находишь взамен лучший камушек, находишь еще, находишь ракушку… А море у ног забирает и возвращает, смывает и приносит опять… И примерно через полчаса понимаешь, что море необъятно, камушки и ракушки несчитаны, а сравнить (и тем более — увести с собой) все невозможно. И тут начинаешь грустно догадываться, что главное у моря — это все же попытаться получить удовольствие. Тут и умирать. Вот тебе и жизнь у моря. Кусок металла
…который умеет быстро передвигаться, превратил меня из букашки в шишку. За тридцать с лишним лет пешей жизни ни один автомобилист не сказал мне «спасибо» за то, что я уступила ему дорогу. Теперь же — говорят ежедневно. Поворачиваются, машут рукой, подмигивают «аварийкой». Спасибо мне, спасибо. За то, что я уступаю. За то, что не бодаю его в бок. За то, что после этого мы не ждем три часа гаи и страховую, обрушив все дневные планы.
За такое не грех и «спасибо» сказать. Но самое сильное переживание за эти три месяца — когда «спасибо» говорит водитель трамвая. Это сильно. Он поворачивается и со своего высокого стульчика машет тебе рукой. А раньше вблизи трамвая ты чувствовал себя не более, чем пешим поклонником Булгакова.
Как просто, оказывается, ощутить в этом мире свою ценность. Не нужно пытаться приносить людям какую-то эфемерную пользу. Вместо этого нужно найти несложный легальный способ мешать им жить. Тогда за великодушное согласие не делать этого получаешь от них море благодарности. Чужие дворы…
…с детства тревожили и притягивали меня. Особенно — похожие на мой собственный. Такие же, но другие девятиэтажные «брежнёбы» светло-печального цвета, расставленные чуть иначе, как бы в попытке запутать вечернего пешехода, казалось, скрывали в себе что-то похожее на мое, но другое и лучшее. Что-то недостающее и почти досягаемое в своей зеркально-отраженной похожести. Соседство множества таких же, но других домов, казалось, молчаливо обещало близкое исполнение всех мучительно-невысказанных детско-юношеских «хочу».
Кажется, что там точно есть что-то искомое, что именно эти дома расставлены под нужным углом, их палисадники разрастаются дружнее и гуще потому, что бабушки, разбивающие эти палисадники каждой весной, еще живы.
В чужих дворах всегда тихо. Чья-то мама, которая всегда дома, жарит картошку с луком и ждет. Там всегда что-то пекут и запах плывет меж деревьев, которые никому не мешали и выросли выше крыш. Окна первых этажей приветливо открыты, оттуда слышно, что говорят по телефону. То есть, кто-то вхож в эти квартиры, кто-то знает тамошний номер, может позвонить и ему ответят. И, возможно, даже пригласят в гости и покормят картошкой.
И когда я иду сквозь такие дворы, мне кажется, что вот-вот, и я смогу соприкоснуться с чем-то неуловимым, что даст мне право принадлежать и быть вхожей. Меня тоже позовут, покормят и я останусь. Или хотя бы скажут номер и я смогу иногда звонить. И позвоню однажды и ответит моя, а не чужая бабушка. И я изумленно подумаю, что очень давно ее не навещала.
Кем я только не был!
…и Долматовым, и Закладовым, и Докладовым.
СД
Если я приезжаю в другую страну, все кроме итальянцев меня обязательно зовут Полин. Итальянцы — Паулина. А наши чаще всего называют Галиной вместо Полины. А фамилия моя тогда уже непременно Гевардовская. Я привыкла. Почему-то языку проще «гевардовская», чем две эти гласные наоборот поставить. Еще я была Гавердовина и Гавердина. Правильно, кратость — сестра. Что до зарубежа, там моя фамилия и вовсе невоспроизводима.
Только что мне подарили совершенно оригинальный ремейк моих имени фамилии. Мне пишет человек по фамилии Гаськов. Я вот его не коверкаю, кстати, он не Гуськов, не Пуськов, не Труськов и не Фитюлькин. Так вот, Гаськов пишет, что хочет продать мне какую-то базу данных и долго объясняет, как она хороша. Он предлагает мне делить доходы 50 на 50 и называет меня «Полина Гардевская». Мне даже почти понравилось, если бы следом за этим письмом не лежало второе от него же. Там тот же текст, но он обращается ко мне уже по-свойски, без фамилии. Пишет мне «Полига» и еще извиняется, что не знает моего отчества.