Полина Елизарова – Собачий рай (страница 58)
– Понимаю. Но вы крепкий профессионал, вы сможете, – уже ровным голосом отвечала Надежда Романовна. – И у вас есть Никитин.
«Вся в папашу! – услышав дорогую сердцу фамилию, добродушно усмехнулась Самоварова. – Небось сама хранит на меня досье в ящике рабочего стола».
– Попытаюсь, если вы не будете срывать на мне свою боль, а начнете содействовать. Чем конкретно мог быть обязан старый Ваник вашему отцу? Почему генерал был настолько в нем заинтересован?
– Отец, кажется, его спас. Возможно, от тюрьмы.
– Это могло быть в девяностые. Люди едва ли способны испытывать благодарность столько лет. Тем более люди определенной социальной прослойки.
– Что вы имеете в виду?
– А вы не знаете? Ваник недолго, но сидел. Ваш отец, полагаю, не дал ему сесть второй раз.
– Насчет судимости, конечно, я в курсе. Следствие сообщило. Не понимаю, как такого можно было в дом пускать.
– Кстати, кто в доме принимал трамадол?
– А что это?
– Опиат при сильных болях.
– Не знаю… Кто угодно – сейчас здоровых людей нет. Еще вспомнила: Ваник лечил отца.
– Настоями и баней?
– Не только. Еще кровь ему пускал. Мама про это вскользь говорила.
– Значит, знахарь. Понятно.
– Знахарь?! – голос Надежды Романовны вновь стал властным. – Отец его использовал, как домашний скот, а мать жалела. Он не знахарь. Он приживала, шарлатан. Так в шутку говорила мать, а я вам не в шутку подтверждаю.
– Иванов Владимир Иванович. В родительском окружении был кто-то с таким именем?
– Не припомню. С таким именем у нас полстраны.
– Встретиться сегодня не хотите?
– Лучше завтра. Утром мне надо быть у следователя. Как освобожусь, наберу.
Отведя Жору к Ласкиным, Самоварова направилась к генеральскому дому.
Шла медленно, продумывая, что будет спрашивать, как всегда это делала перед допросом.
За свои деньги «генералка» хотела не только «сценарий жизни отца», она, похоже, действительно нуждалась в особенном – в меру чутком, в меру безжалостном – собеседнике.
Их разговоры все больше становились похожи на сеансы психотерапии.
Но чем ее не устраивали те, с дипломами и опытом, кто за деньги ковырялся в душе?
Человеческие порывы темны и непредсказуемы.
После того как в коридоре коротко переговорили об официальном ходе расследования и Надежда снова подтвердила, что Ваника не раз допросили и взяли у него подписку о невыезде, а также рассказала, что, по результатам проверки следствия, никаких банковских счетов Поляков не открывал и в сомнительных делах не участвовал, женщины, уже по сложившейся традиции, прошли на балкон, примыкавший к кабинету генерала.
– И все же почему Ваник после произошедшего не вышел с вами на связь? Неужели после стольких лет работы в доме ваших родителей он не хотел сказать вам хотя бы пару слов сочувствия? Почему не пришел на кремацию?
– Я его воспринимала как функцию. Появлялась здесь нечасто и практически с ним не общалась – он скрывался в бане или копошился на участке. Работодатель и собеседник у него здесь был один – отец. Мать, хоть и жалела, особо с ним не сближалась. Мне кажется, Ваник ее стеснялся.
– И все же удивительно, что после ухода из системы ваш отец не работал. Энергичный, нестарый мужчина сидел годами в четырех стенах. Да и вопрос денег никто не отменял.
– Он всегда был экономным и на себя тратил крайне мало. Как ушел со службы, даже бросил курить. Если честно, я не знаю, как родители планировали бюджет, состоявший из приличной пенсии отца, пенсии матери и материных доходов – все последние годы, после отъезда из С-ры, она работала только в коммерческой медицине. В самом начале, как только они сюда переехали, чтобы поддержать отца, я готова была вложиться в ненужный мне бизнес: муж материной подруги предлагал выкупить в этих окрестностях небольшие площади и сдавать их в аренду. Все застопорилось на этапе застольной болтовни – отец был настроен скептически и задавал потенциальному партнеру каверзные вопросы, пытаясь найти подводные камни. Мне и матери стало неловко от того, каким тоном он говорил… Впрочем, подобным тоном он говорил часто, словно считая окружающих дураками. Когда мама и гости, прихватив шампанское, ушли веселиться в беседку, я заглянула в кабинет отца – хотела уточнить, что он думает о потенциальном бизнесе. Я готова была вложиться на начальном этапе, а позже, когда пошла бы прибыль, полностью отдать его под контроль отца. Он стоял на балконе и глядел вниз, на мать и гостей. Когда он обернулся, на его сухом лице была какая-то детская растерянность, смешанная с презрением усталого взрослого.
«Бесы, – кивнул он головой на беседку. – Вместо того чтобы думать, как принести пользу людям, думают о том, как поменьше работать да послаще жить. Не понимаю, что эти клоуны делают в моем доме».
Отец говорил про бесов что-то еще: зло, тихо и горячо, и его лицо исказила тяжелая, не соответствовавшая ситуации ненависть. Горько признать, но я к подобному привыкла, хотя… такое лицо у него бывало не часто. – Она оторвала взгляд от своих закрытых черной шелковой юбкой коленей и с некоторой мольбой во взгляде уставилась на Самоварову.
– У него когда-либо диагностировали психическое расстройство? – прямо спросила Варвара Сергеевна.
– Нет-нет! – помотала головой «генералка». – Мать иногда в сердцах называла его шизофреником, но… вас же проверяют каждый год.
– Меня уже давно не проверяли, – с облегчением усмехнулась Самоварова, поняв, что у Надежды досье на нее нет. – А отец ваш ушел из системы семь лет назад.
Эх, знала бы «генералка», что именно по этой причине – из-за диагноза «шизофрения» Варвару Сергеевну когда-то списали из органов!
Шизофрении у нее не было, была затяжная депрессия.
Она полезла распутывать дело, которое сверху предпочли быстро закрыть.
«Виновного» нашли и судили. Настоящий преступник остался на свободе [12].
– Когда-то, во времена обезличивания и уравниловки, на кухнях в шутку судачили о том, что в вялой форме шизофрения есть у всех. Все зависит от оторванности конкретного индивида от реальности.
– Он не был оторван от реальности, – твердо заявила Надежда Романовна, – просто он эту реальность не любил.
– А вас с матерью он любил?
Генеральская дочь задумалась.
– Думаю, только мать… В ней всегда было столько энергии, столько не подвластного обстоятельствам врожденного оптимизма… Без нее он бы точно докатился до алкоголизма или психушки.
– Или женился бы на другой, – цинично предположила Самоварова, не любившая, в силу профессии, сослагательных наклонений.
Надежда Романовна поглядела на нее с удивлением:
– Не думаю, что он мог быть еще кому-то нужен.
– Любой человек кому-нибудь еще да нужен. А вас он любил? – повторила вопрос Варвара Сергеевна.
– Мне кажется, нет… Пока была ребенком, я его почти не видела, как стала подростком, девушкой, чувствовала, что он будто меня дичится. Отсюда, как я позже поняла, и проистекала его категоричность, резкость. Часто своими придирками он доводил меня до слез. Когда покидала после окончания школы дом, меня переполняли два противоречивых ощущения: невыносимая тоска по матери и громадное облегчение.
– Долго вы тосковали по матери?
– Знаете, нет. В первые дни, может быть, месяцы мне казалось, что эта тоска заставит меня перевестись на заочный и вернуться в родной дом. Нежелание жить с отцом перевесило. Уже к середине учебного года я адаптировалась к новым условиям жизни. В общаге мне повезло с подругами. Они стали моей новой семьей. Плюс – учеба. Мне удавалось быть на курсе первой и совмещать это с бурной личной жизнью.
– Вы хотели ему что-то доказать?
– Я хотела как можно скорее стать независимой.
– А что с матерью? Почему она, будучи самодостаточной в профессии, не захотела скинуть с себя зависимость от столь тяжелого человека? Я имею в виду те годы, когда она была моложе.
– Сложно сказать. Она, как вы знаете, была сиротой. Отец был первым, кто дал ей ощущение семьи, она об этом часто говорила в те минуты, когда я его истово ненавидела. Она всегда, всегда говорила о нем хорошо! Думаю, мама опасалась, что не сумеет устроить с другим мужчиной семейную жизнь – ведь отец… – Надежда Романовна запнулась, подбирая слова. – Он был к ней невероятно привязан. В силу своей работы он во всем видел грязь и подвох, а мать умела это сгладить.
– Он был основным кормильцем вашей семьи в С-ре?
– Про незадавшееся предприятие с ЧОПом я уже рассказала. Все его попытки адаптироваться к тем, к кому он
– А он вас уважал?
– Он сделал все возможное, чтобы я уехала из С-ры и поступила в институт.
– Например?
– Например, вкладывал последние деньги семьи в репетиторов. Я училась хорошо, но он считал, что я должна сдать экзамены идеально: я просиживала над учебниками дни и ночи. По этому поводу он часто ругался с матерью, которая говорила, что такой подход излишний, она была уверена: чтобы сохранить здоровье, мне не следует столько заниматься. От постоянной умственной работы у меня случались нервные срывы, болели спина и шея. Маму это беспокоило, а он не обращал на мои жалобы внимания – они его только злили.