Полина Елизарова – Собачий рай (страница 60)

Перед сном, прежде чем получить очередную порцию сказки, он начал допытывать Варвару Сергеевну:

– Гордей же обижал Лаврентия. Почему он не ушел в ту ночь? Разве он не боялся, что тот его задерет? А потом? Он же его все время дразнил…

– Разве ты не понял? Лаврентий полюбил Лапушку. И полюбил всех, кто населял ее мир.

– Даже Гордея?

– В каком-то смысле…

– Так не бывает! Нельзя любить всех! – блеснули в рассеянном лунном свете угольные глазенки.

– Поясни.

Жора привстал на локте. На его лице отражалась напряженная работа мысли.

– Вот ты, например, не любишь мою маму. И меня совсем не любила сначала, сейчас любишь, но чуть-чуть, тебе же деваться некуда. И еще ты не любишь убийц и бандитов. Иначе бы их не ловила. А мы населяем твой мир. А вот если бы ты могла полюбить маму… хотя бы маму…

Варвара Сергеевна, изумленная, притихшая, слушала Жору и понимала, что в этом простом детском умозаключении, на которое она сама его натолкнула, заключена глубокая истина.

Действительно, сложнее всего полюбить того, кто причинял боль, через греховную ярость возвращая в мир ту боль, которую ему самому когда-то причинили.

Для безусловной любви, о которой так много говорят священнослужители и рассуждают философы и писатели, необходимо не только принятие, нужна несгибаемая вера.

Вера в чудо.

26

У Тиграны начались рвота и светобоязнь.

Гордей и Рамзес по ее приказу ушли в ту же ночь искать себе новое место для ночлега, а Лапушка, нарушив приказ, осталась у причала.

Вместе с ней остался и Лаврентий.

– Ты еще там? – выкрикивала из глубины Тиграна. – Вали отсюда, сказала, и дурака своего залетного забери.

Но Лапушка, положив окаменевшую мордочку на лапы, не двигалась с места, совсем как недавно сам Лаврентий, когда его гнал Гордей.

– Может быть, она права? – сказал Лаврентий. – Мы ведь можем заразиться и умереть.

– Дурак! – стиснув зубы, фыркала Лапушка. – Мы не приближались к ней весь день. Нельзя оставлять ее одну. Пока тепло, будем ночевать здесь и таскать мамке еду.

В городе начались проблемы: бездомных собак пуще прежнего гоняли отовсюду, и стаи теперь дрались за любой кусок. Ходили слухи, что в бедных на общепит окраинах идут бои стенка на стенку.

С Гордеем и Рамзесом парочка встречалась теперь в условленном месте – под небольшой горкой неподалеку от рынка.

– Жесть, – предусмотрительно присев на безопасном, в паре метров, расстоянии, ворочал по сторонам квадратной хмурой мордой Гордей. – Эпидемия вспыхнула за несколько дней. Говорят, те, что обитали на Черничной, полегли почти все. А кто из них остался – тот заразный. На финальной стадии с больным лучше не связываться – накинется и загрызет хоть волкодава, такая в нем силища просыпается.

– Ты сам-то хоть раз такого видел? – с недоверием спросила Лапушка.

– Я – нет. Рамзес видел.

Рамзес, бережно разгрызая остатки хилой косточки, неопределенно мотнул головой.

– Неужели нет лекарства? – вспомнив бабку и ее огороженную сеткой клумбу с целебными травами, которыми она небезуспешно лечилась и лечила безумцев, спросил Лаврентий.

– Есть, – усмехнулся Гордей, – у безумцев. От бешенства. Другое дело, что они нашего дворового брата от него не лечат – сразу умертвляют.

– А как? – У Лаврентия внутри похолодело, и он покосился на Лапушку, которая хоть и не заходила глубоко в лаз к Тигране, но исправно оставляла для нее еду в том месте убежища, куда не проникал свет. Насколько было известно по собачьей почте, страшный вирус был аэрогенным – передавался в том числе и по воздуху.

– Молча. Стреляют из пистолета с заряженным на вечный сон шприцем.

– А кого же они лечат?

– Дурачок ты совсем, – дожевав и тщательно облизнувшись, отозвался Рамзес. – За бешеные деньги безумцы‐богачи лечат своих домашних тварей. Да и то самые сердобольные из них. А таких два процента на весь наш город.

– Нам надо держаться вместе, поодиночке мы слабее, – сказала исхудавшая за последние дни Лапушка. – Здоровых и сильных надо брать в нашу стаю.

– Хорошая мысль, – мотнул мордой Рамзес.

– А что там с Тиграной? – спросил Гордей.

– Мы ее не видим, – опасаясь, что Лапушка расскажет про контакт с больной, тут же встрял Лаврентий, – и иногда оставляем вдалеке от лаза еду.

– И она забирает?

Лапушка, понурив голову, кивнула.

Еду Тиграна не забирала, и на том месте успела образоваться гниющая, облепленная мухами куча.

– Значит, у нее неагрессивная форма, раз ест до сих пор и ни на кого не кидается, – задумавшись, предположил Рамзес. – Наверное, она сможет поправиться, – неуверенно добавил он, и в его обычно недобрых глазах засветилась робкая надежда.

Через несколько дней к стае прибились еще четыре собаки: сеттер Петюня, беспородная бойкая Калина, худющий, пятнистый, со страшными шрамами от ножевых ранений доберман, которого Гордей тут же окрестил Каурым, и еще один безродный, помесь овчарки и дворняги, представившийся Мухтаром.

Целыми днями шла ругань между старыми и новыми членами стаи.

Где, что и как добывать на прокорм – эти вопросы стали теперь основными.

Вместо старого лаза под причалом стая нашла себе временное проблемное место – это был холодный, кишевший крысами подвал ремонтировавшегося неподалеку дома, куда Лапушка и Лаврентий приходили ночевать последними. Не слушая предостережений друга, Лапушка каждый вечер упрямо ходила проведать Тиграну, Лаврентию же ничего не оставалось, как послушно плестись следом.

Строители, работавшие на третьем этаже и жившие на участке в бытовке, к вечеру были уставшие и часто пьяные.

Они даже не подозревали, что в нескольких метрах от них скрывается стая бездомных собак.

Притихшие собаки, забравшись в сырой подвал, слышали, как строители громко покашливали, ругались, пели, а иногда кого-то из них рвало.

Петюня – недавний потеряшка, пять лет проживший у хозяев в хорошем доме, объяснил, что кашляют они, скорее всего, не от вируса, а от пыли – когда в его бывшем доме шел ремонт, хозяева тоже часто кашляли, а сам Петюня чесал глаза и чихал так часто, что хозяйка вливала ему в рот какие-то капли.

– Рвет их от водки, – с важным видом разъяснял он. – К моим хозяевам приезжал погостить наглый родственник, они объедались шашлыками, мне тоже перепадало, пили водку, а наглый – больше всех, и потом его, бывало, рвало.

– Идиоты, – зло шептал в черноту и затхлость подвала Гордей. – Берут и сами себя травят. Одно слово – безумцы.

Тиграна была еще жива.

Смирившись с тем, что Лапушка и Лаврентий ее не бросают, она, хрипя, иногда заводила с ними разговоры.

Одним вечером, выслушав последние новости из жизни города и ее хаотично пополнявшейся стаи, она принялась выкрикивать из лаза:

– Не дело это! Стаей нужно управлять, а у вас кто в лес, кто по дрова. Во всем должна быть система и тот, кто ее контролирует!

Из лаза послышался стон.

– Может, воды? – крикнула Лапушка.

Ответом послужили тяжелые, прерывистые, слышные даже снаружи хрипы.

– Я сегодня умру, – раздалось наконец. – Прими стаю. Наведи порядок. Заставь их себя уважать. Хромой, если еще жив, тебе все объяснит и поможет.

Лапушка и Лаврентий, не понимая, кому адресовано послание, переглянулись.

– Ла… лапушшш… ка, слышишь? Прими стаю.

– Почему я? Залетный, думаю, сможет! – неуверенно выкрикнула Лапушка.

– Он ещщщ молодой.

– Но я не смогу.

– Смошшш…