Полина Елизарова – Собачий рай (страница 62)

– Как раз нормальный и пострадает, а такому, как у меня, уже все нипочем, – усмехнулся Швыдковский. – Онкологические, как говорит мой доктор, ковидом почти не болеют. Наверное, успокаивает.

От Полякова не укрылось, как напряглось лицо Агаты.

В их последнюю интимную встречу она что-то говорила про отца, у которого нашли опухоль простаты, объяснив новообразование перенесенным зимой ковидом.

Не в силах отказаться от ее тела – всегда горячего, благодарного, отзывчивого к любому прикосновению, он теперь усилием воли сводил к минимуму любые разговоры. Он не видел ни малейшего смысла расспрашивать ее о ребенке, матери, отце и уж тем более о придурочном муже.

Четко разделяя свою и ее жизни, тем не менее он уже не мыслил свою без Агаты.

Проститутки остались в прошлом, похожем на один безрадостный день, а вот с Мартой у него впервые за всю совместную долгую жизнь возникла моральная проблема: только с появлением Агаты он начал ощущать себя неверным мужем и четко осознавать, что изменяет жене с другой.

Возвращаясь от любовницы, перед тем как въехать в поселок, Поляков останавливался где-нибудь на обочине и тщательно обрабатывал руки и шею пахучим антисептиком, одежду же, перебивая въедливый запах пудровых духов, поливал любимым одеколоном, флакончик которого жена неизменно дарила ему на двадцать третье февраля.

Этот самый темно-сиреневый квадратный флакончик, теперь всегда лежавший в бардачке машины, словно олицетворял собой немой, болезненный укор и вопил о его предательстве.

За соседним столом шел активный торг.

Борис объявил мизер, Агата, теребя на шее кулон – подделку под изумруд, вдруг заявила:

– Девять без прикупа.

– Ну размесил так размесил! – гыкнул Ренат, сидевший на раздаче. – Ты хорошо подумала, дорогая?

– Вист, – нахмурив лоб, сухо отозвался Борис.

– Не уверена, – дернула пальцами за кулон Агата.

– Все, игра завистована! – возбужденно сказал Ренат. – Кстати, касатка, не надевай сюда даже поддельные камушки. Кто знает, может, уйдешь и без них.

Агата порозовела.

– Это мамин кулон.

– Села за стол – так у тебя, считай, ни отца, ни матери, – не отводя взгляда от рук Агаты, собиравшейся сделать ход, продолжал глумиться Ренат.

Заступника Алексея Николаевича не было, а Поляков, стиснувший зубы и уже успевший обсчитаться на распасах из-за переключенного на соседний стол внимания, молчал.

На экране шла «Касабланка». Там, заламывая красивые руки перед Богартом, красиво плакала Бергман.

– Ляжете? – нависнув, как коршун, над столом, весело задал очевидный вопрос Ренат.

Игроки открыли карты.

– Уйдешь без двух, – быстро подсчитав все возможные взятки Агаты, торжествовал он.

– Согласна? – оторвав взгляд от карт на столе, слегка виновато спросил Борис.

Губы Агаты дрогнули, она пожала плечами:

– Отвратительно легли ваши карты.

– Так согласна? – лыбился Ренат.

Агата молча бросила карты на стол, а довольный оживленной игрой Швыдковский принялся записывать результаты в пулю.

В тот вечер они проиграли оба: Поляков совсем немного, Агата же около сорока тысяч.

Дождавшись ее в машине, Поляков, как только она села, предложил:

– Идем в ресторан. Зальем наше горе, – не в силах глядеть на ее потухшее лицо, попытался пошутить он.

– Это ты так решил? С чего ты вообще взял, что я хочу в ресторан?! – рявкнула она.

В углублении рядом с коробкой переключения скоростей беззвучными всхлипами сотрясался предусмотрительно перевернутый экраном вниз мобильный.

Поляков знал, что это Марта.

Утром, съедаемый ставшим уже постоянным чувством вины, он неожиданно предложил жене съездить в воскресенье днем в недорогой кавказский ресторанчик на площади в Шушинке.

Марта обрадовалась и сказала, что заодно они посмотрят на зазнобу Ваника, торговку овощами, у которой тот делал по списку закупки.

Она случайно подслушала их разговор по мобильному и вот уже месяц то и дело пересказывала Полякову, что Ваник назвал продавщицу не то «любимой», не то «кошечкой».

Похоже, это было столь свойственное эмоциональным женщинам преувеличение – ни про одну женщину Ваника Поляков ни разу не слышал даже в далекие годы в С-ре. Ваник никогда не был женат и принадлежал к той породе мужчин, которые ни с кем не делятся личным. К тому же в последнее время пятидесятивосьмилетний помощник постоянно кряхтел – то спину крутило, то пальцы, то ноги. Иногда боль становились невыносимой, и Поляков был вынужден попросить Марту принести с работы серьезное обезболивающее, на которое бедолага подсел еще в С-ре, когда валялся в реанимации с компрессионным переломом после автомобильной аварии.

– И что же ты не ответишь? – кивнув на мобильный, ядовито спросила Агата и, отвернувшись, опустила до конца окно.

Пахучий июньский вечер дурманил теплом, но земля в лесу, под соснами, глядевшими на них свысока, еще до конца не прогрелась.

Этот незримый переход от тепла к прохладе был похож на мост между сном и явью, прозрачный трепещущий мост между реальностью и другими мирами, конечную точку которого – то ли вход, то ли выход – невозможно было ухватить разумом.

Поляков тронул с места.

– И в каком же ресторане ты намерен залить свое грошовое горе?

– В любом, в каком захочешь.

– Можешь себе позволить. А я сегодня, как ты помнишь, снова продулась.

– Опять взяла из дома деньги? Не думаешь про отца – подумала бы о ребенке и матери.

– У матери и ребенка благодаря мне все есть. Вчера я взяла банковский кредит.

Полякова затрясло.

– Нельзя брать банковские кредиты, чтобы играть! – не сдержавшись, повысил голос он. – Это путь в один конец, поверь, очень плохой путь. Никто из нас так не делает! Ни один из этих людей не уносит деньги из дома и не берет кредиты. Они обеспеченные люди и могут себе позволить играть, а ты – нет. Я много раз просил тебя не приходить в катран. Ты что, делаешь это мне назло?! Что и кому ты хочешь доказать?

– Не смей делать мне замечания! – сверкнула глазами Агата, окатив его своим излюбленным взглядом, нарочито высокомерным, за которым, как он давно уже понял, скрывался обычный детский страх. – Ты мне не отец и не муж!

– Я твой любовник.

– Но ты меня не любишь, – опустив глаза, завела она любимую пластинку.

– Я люблю тебя, – глухо промолвил Поляков.

В этот момент ему было ее искренне жаль.

А еще жаль Марту, которая, не дождавшись от него информации о времени возвращения домой, сейчас неумело откупоривала бутылку шампанского.

– Я тебя умоляю! – продолжала издеваться эта скверная женщина, скрывавшая под своим дурацким платьем свет, остававшийся ему в жизни.

Свет, едва теплившийся еще вчера, безжалостно и незаметно разбазаренный в напрасных веснах на чуждых женщин, свет, как оказалось, до конца не угаснувший и оттого неизмеримо ценный.

– Как ты можешь любить женщину, с которой почти не разговариваешь? Мы знакомы два месяца. Что ты вообще обо мне знаешь?

– Два с половиной, – уточнил Поляков. – Я знаю тебя достаточно, – серьезно добавил он и тут же ощутил себя последним пошляком.

– Нет, не знаешь! Любовь вытекает не только из полового влечения, это всего лишь затравка. Любовь появляется из крушения всего того, что ты считал истинным. Но для этого недостаточно перепихнуться в подворотне, а потом два раза в месяц, пока жена на работе, прибегать ко мне на часок.

Ему нечего было ответить.

Он давно уже мог бы выяснить все детали ее биографии – дату и место рождения, номер школы и название вуза, узнать о налогах и собственности, получить подробные сведения о ее кредитах и штрафах и собрать подробное досье на ее идиота муженька.

Но он этого не сделал. Он все так же боялся разрушить очарование иного, незнакомого, пусть проблемного, но загадочного, возможно, в чем-то лучшего мира.

– Не надо так говорить. Пытаясь себя упростить, ты выглядишь гадко, как все эти нынешние девки-дешевки, потерявшие стыд.

– Предпочитаю называть вещи своими именами! – упрямилась Агата. – Мы просто совокупляемся. Ты безнадежно женат. А я в поиске нового мужа.