Полина Елизарова – Собачий рай (страница 64)

– У нас есть администратор, Алексей Николаевич. Видите ли, моя жена не приветствует наши невинные сборища. Обижается на меня, считает, что вместо игры я мог пойти с ней в театр или на прогулку. Чтобы не раздражать ее излишней суетой, а в придачу и свой помятый жизнью мозг, я назначил администратора, с которым связывались игроки.

Теперь Варваре Сергеевне стало ясно, почему следаки до сих пор не вышли на осторожного и хитрого еврея – его номера не было в детализации звонков покойного.

– А администратору он что сказал?

– Ничего. Просто перестал приходить, на звонок не ответил. Колхоз – дело добровольное, мы нашли ему замену.

– Как он попал в ваш клуб?

– Казарян, водитель одного из игроков – Аркадия, какой-то дальний его родственник из Еревана, сказал, что его приятель и земляк служит в доме, хозяин которого хорошо играет. Аркадий поручился за отставного генерала и привел его в клуб.

– Аркадий и Поляков дружили?

– Нет. Конечно, нет. У нас никто не дружит, – не чувствуя угрозы, уже расслабленно отвечал Швыдковский. – Бывает, что очень редко помогаем друг другу во внешнем мире, но это не про Полякова. Он хоть и мент был при хорошем звании, но приезжий. Жил как будто скромно, серьезными делами не занимался.

– Было ли в его поведении что-нибудь странное в последнее время?

Швыдковский задумался, и лицо его приняло какое-то мечтательное, как если бы он вспоминал не о покойном, а о музыке, выражение.

– Было.

К столику подошел официант:

– Что-нибудь выбрали?

Михаил, не забывая быть галантным, протянул руку в сторону Варвары Сергеевны.

– Двойной эспрессо, – машинально сказала она.

– Мне одинарный, молоко отдельно, сахар не нужен. Примерно с осени прошлого года он ходил такой, будто ему поставили плохой диагноз. Над шутками смеялся, едва вникая в смысл, глядел мимо, начал чаще проигрывать.

– А раньше что? Был веселее?

– Не веселее, но поживее. Особенно когда в катране появилась эта девчонка.

– Ух ты! Шерше ля фам? Интрижка в логове маститых картежников? – Варвара Сергеевна подвинулась плотнее к столу.

– Бро-осьте! – скользнув взглядом по ее напомаженным губам, ухнул, как филин, Швыдковский. – Он так… по-тихому высасывал ее глазами. Знаете, в какой-то момент мне даже показалось, что они переспали. Но это так, пустое… Даже если в порядке бреда представить себе, что это произошло, то лишь в силу какой-то невероятной случайности.

– Хорошая девчонка?

– Дурочка, насмотревшаяся постановочных сериалов про тайные игорные клубы. Игрок хоть и рисковый, но весьма посредственный, шума больше. Покрутилась пару-тройку месяцев и пропала, как будто и не было. У нее был какой-то дикий муж – молодой парень из тех, что трахаются в музеях, портят дорогие машины, бросают «коктейли Молотова» в полицию и снимают все это на камеру. Воинственная оппозиция, а по мне – так полные кретины. Мне кажется, она искала себе другого мужа или просто приключений на свою задницу. Поняв, что у нас ловить нечего, ходить перестала.

– И что, Роман на нее запал?

– Вы понимаете, – проигнорировав ироничный тон Варвары Сергеевны, Швыдковский нахмурил узкий лоб с истончившейся бледной, испещренной мелкими морщинами кожей. – Роман был не из тех, кто западает в хорошем смысле на женщин. В нем этого не было.

– Чего именно не было? – не поняла Варвара Сергеевна.

– Радости, – мечтательно и грустно вздохнул он. – Пусть грешной, но радости. Карточная игра – тоже радость… Я могу быть с вами предельно откровенен? – спросил Швыдковский.

– Только на это и рассчитываю, – улыбнулась она в ответ.

– Я много лет наблюдаю различных преферансистов и могу сказать, что по тому, как человек ведет себя в игре, о нем можно сказать если не все, то очень многое. Роман был крепким середнячком, азарт не выказывал, к проигрышам и выигрышам относился сдержанно. Такие всегда нужны за столом, но о них не тоскуют, не разбирают их слова на цитаты, не ждут их и не стремятся с ними выпить или продолжить знакомство вне игры. Таких ведет по жизни зависть и затаенный гнев, они радуются только чужим поражениям и по ночам смакуют их, как другие – женщин. В детстве, в моем старом дворе в Харькове, у нас был мальчик. Он умудрялся тихой сапой подначивать компанию на разные свойственные подросткам мерзости: мучить подыхающих голубей, сбросить с балкона наполненный водой презерватив на голову старой сварливой соседки, напугать из-за угла вредного учителя. При всех его задатках он не был лидером, но каким-то непостижимым образом вкладывал гадкие мысли в головы других, да так ловко, что, по факту, придраться было не к чему. И вот когда нашей компании удавалось что-то пакостное сделать, этот спокойный мальчик словно раздувался в размерах, переполнялся какой-то силищей, которую не смел выпустить наружу. Рома чем-то неуловимым мне его напоминал… Жаль человека, но плакать о нем никто не будет. Кстати, а как именно его… как он умер?

– Его убили в собственной бане.

– Боже мой… Как же так? За что?! – схватив со стола бумажную салфетку, Швыдковский промокнул лоб.

– Этим занимается следствие. Я обещала, что про убийство говорить не станем, – выкрутилась Самоварова. – К тому же я действительно не совсем в теме. Выполняю работу скорее биографа. А тайны следствия на то и тайны.

Принесли счет, и Варвара Сергеевна открыла приложение для оплаты, но Михаил, заметив ее жест, быстро достал из кармана портмоне.

– Обижаете!

Рассчитавшись, он встал – померкший, напуганный, из-за парадного белого пиджака еще более жалкий в своей болезненной худобе, похоже, только к концу разговора вполне осознавший, что произошло с его бывшим товарищем.

– Как звали ту девушку? Игрока? – выходя из придерживаемой для нее Швыдковским двери на долгожданный свежий воздух, поинтересовалась Варвара Сергеевна.

– Агата. Дмитриевна. Пустое. Не тратьте время. Эта мелкая хищница была ему так же чужда, как и он ей. Он нам, тем, кто видел его каждую субботу три года подряд, остался чужд, а ей – тем более.

– Как считаете, Роман был болен? – открывая приложение «Яндекса», как будто невзначай задала она неприятный вопрос.

– Мы все, так или иначе, больны. Раньше – из-за отсутствия возможностей и предложений, сейчас – от переизбытка того же. – Швыдковский оглянулся на белое здание клиники, и Варвара Сергеевна уловила в его взгляде усталую неприязнь. – Никто теперь не хочет брать ответственность за ваше здоровье, зато предложат десять вариантов дорогостоящего лечения. Всю жизнь ненавидел совок, а теперь все чаще по нему тоскую. Лекарств было мало, но были идеалисты, для которых клятва Гиппократа хоть что-то да значила. Сейчас же все, включая младший персонал, заделались бизнесменами, на одном ковиде сколько посредники подняли на тестах, а торговцы-псевдомедики – на бадах и прочей ерунде! В совке их называли шарлатанами и сажали.

– Отчасти соглашусь… Но тоскуем мы не по Советскому Союзу, а по оставшейся в нем юности.

– И неизменно наступает возраст, когда прошлое становится ближе будущего, – с чувством продекламировал свою мысль Швыдковский так, будто читал стихи. – Знаете, – добавил он уже серьезным тоном, – а ведь у Полякова его и не было, будущего. Он где-то конкретно залип… Если вам куда-то в центр, могу подвезти, – поглядев на часы, спохватился он.

– Спасибо, мне за город. С минуты на минуту подъедет такси.

– Ну что же, прощайте! – Он бережно взял своей птичьей рукой ее руку и, едва коснувшись бесцветными, холодными губами, поцеловал. – Я на связи, но больше мне добавить о Полякове нечего. Он умер… и так плохо умер, а на душе сложное ощущение… Будто его в ней и не было никогда. И мне от этого ощущения стыдно, а семью его искренне жаль.

– Вы мне очень помогли. Кстати, я немного играю.

– Как следует потренируйтесь на мышках и милости просим в катран! – Болезненно щуря глаза на свету, он достал из футляра солнцезащитные очки. Нацепив их на нос, сделал забавный, должно быть, означавший «все будет хорошо» жест рукой и, расправив покатые, неимоверно худые плечи под большим белым пиджаком, двинулся в сторону припаркованных вдоль обочины машин.

Из клиники, поправляя на ходу льняной, отлично сидевший на нем пиджак, вышел Валера.

Он повернул не направо, к кафе, напротив которого осталась ждать такси Самоварова, а налево, в сторону магазинчика, располагавшегося в соседнем доме. В нескольких метрах от входа в клинику стояла лавочка, которую в этот обеденный час оккупировали работницы медицинского центра.

Кто-то из них – юных, шумливых, в коротких белых халатиках – курил «электронку», кто-то залип в мобильном, кто-то пил из бумажного стаканчика кофе.

Девушки поздоровались с Валерием Павловичем.

Доктор, разулыбавшись, что-то ответил и молодцеватой походкой поспешил по улице вниз.

Варвара Сергеевна хотела было окликнуть мужа, но внезапно и глупо смутилась – то ли из-за любопытного и грустного взгляда Швыдковского, усаживавшегося в добротный седан, то ли из-за веселого щебетания стройных молоденьких девушек.

Почти ежедневно занимаясь с Наташей, Жора прогрессировал на глазах.

Его новые работы были все меньше похожи на каракули ребенка, и даже в неправильных, сделанных тонкой ручонкой линиях, читалась некая идея.

Карандашные рисунки пестрили яркими красками – художник, не скупясь, мешал красное и желтое в раскраске не только цветов, но и животных и щедро добавлял зелень и голубизну вокруг. Серые и коричневые цвета он предпочитал радостным, и у его новых собак часто были фиолетовые носы и оранжевые лапы, бабочки больше напоминали кукол Барби, а розовые кошки порхали, как бабочки.