Полина Елизарова – Собачий рай (страница 28)

– Обнаружив трупы, наш майор, как и положено, вызвал оперативную группу. Любовников расстреляли автоматной очередью в упор… Вскоре после этого Поляков, доблестный, честный милиционер, работавший не покладая рук, почему-то перевелся в миграционную службу.

– И к чему ты клонишь? – задумалась Варвара Сергеевна. – Думаешь, это он их, выполняя чей-то заказ?

– Нет, не думаю. В своем рапорте он подробно объяснил, что ему позвонил стукач, а остальные в это время работали по другим объектам. Расписал все по минутам: звонок, выезд, как обнаружил трупы, как вызвал группу.

– Ой, Сережа… Ты сам меня учил писать рапорты! – отмахнулась она. – Он мог видеть убийцу, его мог кто-то припугнуть или подкупить.

– Прямо растешь на глазах! – беззлобно поддел Никитин.

– С другой стороны, хладнокровный приспособленец, связавшийся с криминалом, давно бы лежал в земле, сел или… стал уважаемым человеком. А наш-то как был, так и на старости лет остался фактически без штанов. Машина и, отчасти, дом в этом поселке куплены на деньги его дочери, квартира в С-ре, единственное с женой совместное добро, была продана для покупки этого дома. К тому же с тех пор прошла хренова туча лет. Если его кто-то хотел убрать из-за того дела, давно бы убрали.

– Я проверил: все в той или иной степени значимые, кто входил в те времена в группировку Радищева и конкурирующую, давно в могиле либо уехали из страны.

– Но кого-то же по этому делу осудили?

– Не успели. Задержали двоих или троих. Один из них повесился, или ему помогли это сделать в СИЗО. Остальных либо за деньги, либо за недоказанностью отпустили. Дело быстро ушло в прокуратуру, а там у них в те годы царил полный бардак, начальство постоянно менялось, уж и крайних захочешь – не найдешь.

– По вскрытию сможешь помочь? Алкоголь, наркотики?

– Не быстро. Сейчас у наших с неразглашением очень строго.

– Сейчас у наших со всем строго. И это к лучшему.

Жора дичился полковника существенно меньше, чем днями раньше доктора.

Когда он поедал торт, Варвара Сергеевна ощущала, что мальчик, в своем сознании совместивший Сергея с образом Черкасова, испытывает жгучее любопытство.

Доев торт, Жора, перебив старших, выпалил про свой ежедневник с новыми словами, и Никитин тотчас попросил его показать.

– Ручка с собой? Записывай, – озорно поглядывая из-под набрякших век, заинтриговывал Никитин, – сепарация.

Варвара Сергеевна заерзала в кресле – уж про сепарацию брошеному матерью ребенку можно было не говорить. Она укоризненно поглядела на Сергея, но тот сосредоточил все внимание на мальчике.

– Се-па-ра-ция – это осознанное или неосознанное отделение, – глядя, как мальчик ловко орудует ручкой, продолжал Никитин.

– Кого?

– Кого угодно. Начнем с простого. Что такое личность, понимаешь?

– Конечно! – блеснули черные глазенки. – Это все мы! – Он оторвался от блокнота и ткнул маленьким пальчиком сначала в сторону Варвары Сергеевны, затем в себя, потом в полковника. – Личности!

– Совершенно верно, мой друг! Мы сейчас сидим здесь все вместе, довольные шоколадным тортом, чудным вечером и нашей компанией, но личности при этом у нас разные. Каждый имеет свое неповторимое прошлое, свои особенности, интересы, страхи, надежды и планы на жизнь. И когда личность осознает свою особость, она становится намного сильнее. Это, знаешь, как могучее дерево в лесу: оно растет вместе со всеми, но при этом само по себе.

– Угу… – от умственного напряжения мальчик смешно пучил газа. Почесав за ухом ручкой, он выдал: – Дереву лучше расти, где больше солнца и куда падают с неба дожди. Солнце и дожди тоже живые.

– Верно. И дереву всегда лучше быть в коллективе, среди себе подобных, но иметь свой внутренний стержень. А начинать надо с мелочей.

– Начать надо с правил, – не выдержала Самоварова.

– Правила я знаю, – с оттенком превосходства поглядел на нее мальчик. – Не со-ать пальцы в розетки, не высоца из окна, не открыать дверь чужим, не говорить с чужими, не гуглить в интернете и всегда доетать суп, – прогладывая от волнения буквы, кривлялся он.

– Отлично! – сложив пальцы в кулак, вытянул наверх большой палец Никитин. – А также не бояться спать одному, не ныть по пустякам, уважать мнение старших и не обижать слабых. Любить живое и животных и… – остановился полковник и поглядел на Самоварову.

– Уметь хорошо рисовать! – не уловив намека, выкрикнул Жора.

– Давайте мы на этой ноте и закончим наш семинар. – Встав со стула, Варвара Сергеевна подошла к мальчику и впервые за эти дни приобняла его ласково за плечи. – Тщательно чистить зубы и умываться перед сном тоже входит в правила. Можешь это не записывать.

Простившись с полковником, Варвара Сергеевна, поджидая, пока из ванной выйдет Жора, стояла у окна и прислушивалась к шороху шин удалявшегося от дома старенького, «неубиваемого», как называл его полковник, джипа.

Преодолев крутой, утыканный корягами выезд из поселка, джип вскоре разгонится на шоссе и принесет своего ездока к дому, где вот уже шесть лет на иммуноподавляющих препаратах влачит существование женщина, образ которой прежде то терзал ее совесть, то вызывал негодование и боль. Теперь осталось только сочувствие…

Насколько оно было искренним? Копаться в этом Варвара Сергеевна не желала.

Отгоняя от себя лишнее, лежавшее на дне темной реки, она стала думать о том, с чего бы ей начать свою сказку.

6

Образ Агаты прицепился к его сознанию, как ненасытный клещ, и незаметно заполнил собой спасительную пустоту.

О чем бы ни думал Поляков – о Марте, о привычных делах по дому, о дочери, которая давно не звонит, или о своей любимой игрушке – тайнике в подвале, любая, даже самая простая, житейская мысль незримой ниточкой приводила его к этой эксцентричной глуповатой девице.

Ему было интересно знать о ней все, и вместе с тем он ничего не хотел о ней знать.

Добудь он необходимые факты (а это был вопрос пары звонков), это могло разрушить то хрупкое, тревожное и сладостное, что он боялся близко подпустить и чего так истово не желал лишиться.

С того самого вечера с кальвадосом и пустым проспектом он каждую минуту проживал, словно на качелях: приземляясь, он видел Агату такой, какой ее, должно быть, видел любой другой мужчина, – еще как будто очень молодой, густо накрашенной, глуповато нахальной и циничной и, в общем, неопасной женщиной нового времени.

Но потом качели взлетали вверх – в весеннее, вечное небо…

Глядя на Марту, протрезвевшую лишь к полудню воскресенья и мучившуюся мигренью, от ощущал то привычное раздражение от ее жалоб и болтовни, то необычайный восторг – какая внезапная удача, что эта энергичная женщина днями напролет занята лишь своими проблемами: коллегами, подружками, нарядами и кучей пустых безделиц!

К вечеру среды он уже твердо знал, что в четверг не поедет в город, и даже договорился с Ваником, когда приедет машина дров, вместе проверять на сухость и укладывать поленья на предварительно сколоченные ими по осени стеллажи за баней.

Когда утром четверга Марта уезжала в город на работу, он пообещал приготовить к вечеру баранину на косточке и овощное рагу.

Марта, всегда безразлично относившаяся к еде и любившая только внешний, казавшийся ему провинциальным дурновкусием шик – игристое в тонконогих бокалах, дорогую и безвкусную чилийскую клубнику зимой и горький шоколад, – в ответ пожала плечами:

– Как хочешь, Рома.

– Так ты ужинать будешь?

– Ну, если приготовишь, буду.

Она дежурно поцеловала его в щеку и, обдав запахом чистых волос и кофе, выскочила из дома.

Провожая ее взглядом с балкона, примыкавшего к его кабинету, он снова подумал о том, что мог бы купить Марте машину получше. Он часто наблюдал со своего балкона, как Марта выезжала или, возвращаясь, заезжала в ворота.

Когда пять лет назад она получила водительские права, ее нахождение за рулем стало для Полякова истинной нервотрепкой – у жены, как и у большинства женщин, были проблемы с оценкой расстояния.

Закрутив руль маленькой подержанной «шкоды», Марта выбегала из раскоряченного поперек ворот авто, чтобы проверить, не поцарапала ли крыло.

Жена металась у ворот и почему-то делала то, чего никак не мог понять Поляков: вместо того чтобы набрать ему, звала Ваника, а если его не было на участке – выискивала взглядом проходивших мимо мужчин и просила их о помощи.

Несколько раз сочувствующие сами садились за руль и, выкрутив его, сдавая взад-вперед, загоняли машину на участок.

Со временем жена (пару раз «тюкнув» крыло) приобрела необходимый навык, но Поляков, наблюдая за ней, привычно переживал.

После выхода на пенсию ему намного насущнее, чем раньше, стало знать о жене все – начиная с того, какие она пьет таблетки и сколько, и заканчивая тем, что она говорит своим коллегам и пациентам до, во время и после операций.

Он всегда знал, какие платья висят у нее в шкафу, какого цвета у нее трусы, что она читает, о чем говорит с дочерью и сколько выпила бокалов шампанского. Он был готов мириться со многими ее привычками и поведением, но только не с отсутствием соответствующей информации.

Она была его антиподом почти во всем – в суждениях о нынешнем режиме (Марта считала себя либералкой), в отношении к деньгам, в восприятии жизни, поскольку обладала удивительным для ее профессии ветреным характером.