Полина Елизарова – Собачий рай (страница 29)

Но именно она, и только она, подтверждала то, в чем он, бывало, сомневался, – что он до сих пор существует.

Как только Марта уехала, он набрал старому Ванику, живущему в гостевой комнатке бани и, хотя утро было уже в самом разгаре, почему-то до сих пор не появившемуся на участке.

Ваник долго не отвечал, а когда наконец каркнул в трубку своим низким резким голосом, сообщил, что приболел: сильная головная боль и слабость в мышцах.

Ковида Поляков не боялся, считая этот вирус не тем злом, о котором стоит подолгу рассуждать.

Он привык смотреть на вещи трезво и настоящим злом считал лишь то, которое порождают конкретные личности, – такого зла за годы работы в органах он видел великое множество; он также не верил в теорию заговора «золотого миллиарда» и не забивал свой разум прочей софистикой. Если даже и допускал, как убеждала его Марта, что ковид – грандиозная акция, устроенная фармацевтическими монополиями, состоящими на службе у могучих политиканов, считал, что нет смысла ни талдычить о нем день и ночь, ни тем более от него бегать.

К добру он относился сложнее – нахлебавшись грязи, привык опираться на силу воли и долг, почти не думал о Боге и никогда – о чудесах.

Наиболее созвучным для его давно не ведающей радости души было запомнившееся со студенческой юности высказывание Канта о звездном небе над головой и нравственном законе в человеке.

Поляков прихватил из аптечки анальгин и направился в баню.

Постояв в дверях душной, пропахшей едким мужским потом комнатенки, подошел к кровати, на которой, укрывшись тулупом, лежал похожий на огромного подстреленного ворона Ваник.

– На, возьми! – Поляков кинул в изголовье смятую пачку дешевого анальгина. – Водитель звонил, он уже на подъезде.

Ваник, приоткрыв один глаз, сглотнул и кивнул в сторону стоящей у печи табуретки. Поляков разглядел свежие чеки – каждую неделю, по четвергам, Ваник отчитывался о потраченных на хозяйство деньгах.

– Ладно, лежи. Сам справлюсь. – Поляков бережно взял чеки.

Ваник снова кивнул и отвернул тяжелую, как снаряд, голову к бревенчатой стене.

Генерал покинул комнату, взял с крючка в предбаннике старенькую куртку, надел, сунул в карман чеки и вышел встречать машину с дровами.

Как только у ворот послышался нетерпеливый рокот мотора, на пороге бани показался Ваник.

Вид у него был совсем больной – на покатом морщинистом лбу обильно выступили капли пота, крючковатый нос, нависший над тонким, длинным, заскорузлым в уголках ртом заострился еще больше.

Несмотря на теплую для апреля погоду он остался в тулупе, под которым был надет старый, весь в катышках и затяжках, шерстяной свитер.

Поляков, ни слова не говоря, указал рукой в сторону тачки.

Он мог бы обойтись и без помощи Ваника, но у него самого с утра сильно ныли артрозные колени.

Молча, слаженно и сердито, как пара заключенных, они принялись разгружать машину и возить дрова до навеса за баней, сваливая их в примерно одинаковые аккуратные кучи.

Когда «газель» была полностью разгружена, Поляков, поторговавшись по телефону с поставщиком и снизив стоимость доставки на пятьсот рублей за пятиминутное опоздание, расплатился с водителем наличными. Затем они все так же молча двинулись к навесу перебирать дрова: сыроватые нужно было занести в теплую зону бани и разложить сушиться возле печки, остальные же, сухие, которых в этой партии оказалось больше, – разложить аккуратными рядами на стеллажах под навесом.

Одно из бревен было расщеплено посредине – и из него пробивался на свет бледно-зеленый, крошечный, нежный, обладающий, как подумалось Полякову, какой-то невероятной силой, росток. Что-то было в этом ростке такое, что вызвало мгновенное и смутное движение его огрубевшей души.

После разгрузки измученный и постоянно подкашливающий Ваник попросил у Полякова денег на водку. Генерал достал из заднего кармана старых джинсов кошелек и вложил в грязную ладонь пятисотрублевую купюру.

Вернувшись в дом и приняв душ, Поляков, как обещал, приготовил для Марты ужин – обжарил на гриле купленую вчера Ваником в Шушинке баранину и потушил в сотейнике баклажаны, помидоры, лук и кабачки.

Выключив газ под сотейником и поставив баранину в духовой шкаф в режим долгого подогрева, он прошел наверх, в кабинет, сел за стол и достал из ящика белый лист бумаги и коробку цветных карандашей.

Нарисовав посредине листа девочку-подростка, подстриженную под каре, он раскрасил ее волосы коричневым карандашом, добавил поверх коричневого желтого, чуть задел щеки красным и одел девочку в расклешенную короткую синюю юбку, футболку и сетчатые гольфы.

Худые длинные ноги обул в туфельки-лодочки без каблука.

Поглядев внимательно на рисунок, снова достал красный карандаш и раскрасил рот красным. По центру бесцветной футболки, на том месте, где должно быть сердце, он пририсовал бледно-зеленый росток.

Вырезав рисунок по контуру, прошел в спальню и, чертыхаясь от бардака на туалетном столике Марты, с трудом отыскал там пинцет для бровей.

Вернувшись в кабинет, аккуратно подхватил со стола пинцетом девочку и направился по лестнице в подвал, где находился сейф с тайником.

В восемнадцать тридцать Поляков, одетый в черную тонкую стеганую, привезенную дочерью из Милана куртку, простые черные брюки и тонкий кашемировый, подаренный Мартой на Новый год черный свитер, сел за руль.

Навигатор показывал, что до улицы Гарибальди (с учетом уже образовавшейся на въезде в город пробки) ехать придется пятьдесят шесть минут.

Поляков, покопавшись в бардачке, нашел и включил Цоя.

Старательно не думая ни о Марте, ни об окончательно расклеившемся после разгрузки дров Ванике, должно быть, уже купившем в местном магазинчике дешевой водки и топившем в ней у теплой печки свою глухую тоску, он вдавил педаль газа.

– «Нам с тобой черная ночь да в реке вода, – пел ему с того света проникновенный голос. – Нам с тобой и беда станет не беда»… [5]

Падая ожившей душой в знакомые слова, Поляков уже знал наверняка, что сегодня вечером Вольдемар не придет.

7

В комнате было темно и празднично от букета подаренных полковником пионов, стоявших в вазе на окне и подсвеченных сквозь щель между штор любопытным светом поселковых фонарей.

– С завтрашнего дня, – сидя рядом с лежавшим на раскладушке мальчиком, говорила Самоварова, – тебе придется спать одному. Хочешь, оставайся в этой комнате и переезжай на мой диван, хочешь – будешь спать в соседней, на большой кровати, а я – здесь.

– Ты так говоришь, потому что Черкасов, то есть… дядя Сережа так сегодня сказал? Но он же взрослый, а я – нет… – ворчал, кутаясь в одеяло, Жора.

– И не только поэтому.

– А почему еще?

– Твоя самостоятельность будет платой за мою сказку. Жизнь, малыш, так устроена, что, если ты хочешь что-то получить, за это надо заплатить, и не обязательно деньгами. Ломая в себе что-то привычное, особенно наши страхи, мы получаем взамен новое, не всегда однозначно хорошее, но в нашем с тобой случае уж точно полезное – ведь ты таким образом поможешь своей маме. Когда она тебя заберет, ты сможешь ее обрадовать тем, что научился спать один. У нее появится больше времени на себя.

– А что она тогда будет делать? – искренне удивился Жора.

– М-м-м… принимать успокаивающую ванну или учиться чему-то новому: читать книги и статьи в инете, а может быть… – глубоко выдохнула, борясь с противоречивыми чувствами Самоварова, – у нее появится мужчина.

– Он будет мне отцом? – приподнялся на локте Жора, и было неясно, что таилось в его вопросе, испуг или надежда.

– Не обязательно. Он может стать тебе хорошим другом, а может остаться лишь другом твоей мамы. Многое будет зависеть и от тебя, и от твоей мамы, и от него.

– А чего ты за нее впрягаешься, если ненавидишь?

– Ты бы не повторял за Наташей жаргонные слова, – за неимением разумного ответа ушла от вопроса Варвара Сергеевна. – Для начала лучше выучить родной язык и уметь выражать на нем свои мысли и чувства. А потом, если станет скучно, можешь разнообразить свою речь жаргонными словечками.

– И анги… анги… цистами?

– Англицизмами. Да, само собой.

– Ладно. Тогда поговорим как взрослые: начни рассказывать сказку и поспи еще сегодня со мной, а завтра, так и быть, обсудим твое предложение.

8

Лаврентий родился на старом скотном дворе – среди подгнившего сена, в котором можно было отыскать крошечные осколки говяжьих и свиных костей, прелые шишки и высушенные временем полевые цветы.

Задний двор, включавший стойло для давно умершей коровы и загон для перебитых и съеденных много лет назад кур, был частью обветшалого еще при сильно пьющем президенте дома на окраине приморского города, густо напичканного санаториями и домами отдыха для всех мастей номенклатурных работников, а также медиков, инженеров, строителей и деятелей культуры.

Сюда десятилетиями любили съезжаться мелкие картежники и аферисты покрупнее, роскошные проститутки и обманутые женщины; здесь матери надеялись вылечить детей от астмы и экземы, а цеховики, зажиточные аппаратчики и усталые мэтры эстрады грели на солнышке скрипящие от излишней рефлексии и вредной ресторанной еды косточки.

Хозяйка суки, умершей при родах, была вдовой. Иногда – сердобольной, чаще – как будто слегка лишенной рассудка. Так природа компенсировала ей бедность, ранний уход из дома единственной дочери и отсутствие привычной «совковой» стабильности.