Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 67)
Несколько минут назад, когда я, выходя из кухни, проходил мимо Алисы, я почувствовал, как от нее едва уловимо повеяло теми «кипрскими» духами с жасмином.
А я-то все думал: при чем здесь жасмин?
Из дома долго не раздавалось никаких звуков.
Алиса с отцом, должно быть, все еще находились в кухне.
Я покурил и, стараясь ступать очень осторожно, направился в комнату за второй сигаретой, думая, что Александр Захарович не сильно на меня за это рассердится. Почти бесшумно идя по коридору, я увидел их краешком глаза. Маленький рыжий зверек сидел на полу, уткнувшись лицом в то, что осталось от ног Александра Захаровича.
Бабуля куда-то делась.
Было так тихо, что только часы на стене в коридоре своим щелканьем напоминали о том, что все, что случилось с нами, не сон, а реальность.
Я, боясь любым неосторожным движением помешать этим двоим, на цыпочках вышел обратно на улицу.
Рядом с сарайчиком заметил маленькую зеленую лавочку. Вот там-то и пересижу пока.
…Сколько же ее не было?
Час, два, десять минут?
Я не помню.
За это время я видел, как профессор (теперь уже в упор меня не замечая!) топтался сначала на участке, что-то тщательно высматривая, потом пару раз открывал калитку, подходил к своей машине и негромко говорил с кем-то по телефону. Похоже, даже он понял, что здесь сейчас лучше не шуметь…
Мы не соперники с ним.
И пойми я это двумя неделями раньше, так же как и многое другое, может, и не оказался бы я в дурке!
А с другой стороны, не окажись я там, всего того, что сейчас происходит, могло бы и не быть!
Жизнь – штука сложная.
Случайностей в ней не бывает.
Все сложилось так, как и должно было.
Алиса вопреки всему верила в чудо.
И потому смогла сотворить его своими руками.
Мы же с профессором не верили ни во что.
И потому я чуть не сдох вчера: истерзанный, жалкий, готовый оставить семью без будущего.
А он… он просто оказался лишним.
И жена его, наверное, ко всему привыкла и давно его не ждет, и все результаты его «стараний» теперь сведены к нулю.
А Александр Захарович не сломался!
Он мог бы тоже, как я, попытаться отправить себя туда, где (ну кто ж точно знает!), возможно, ему было бы лучше, и способы найти, как это сделать, ему было не так уж и сложно, и мотив у него был такой, что не дай бог никому… Но он этого не сделал.
Потому что верил во что-то свое.
Потому что он – мужчина.
А я только-только учусь им быть.
Теперь не думать надо.
Теперь надо просто делать.
По крупицам создавать нового себя.
А все, что писала там в своем блоге Алиса, все это – результат ее невыдуманных переживаний.
И монстр этот – не она сама, а лишь плод наших неопределенных отношений. Ее эмоциям нужен был какой-то выход. И она нашла вот такой…
Моя двусмысленность по отношению к ней, моя недосказанность почти в каждом моменте… Я терзал ее, терзал себя и фактически не совершил ни одного созидательного действия!
Да я и сейчас не знаю, что точно мне нужно сделать!
Но только не жалеть себя, только не цепляться за прошлое, не ворошить там бесконечные «почему?».
Жизнь дает нам подсказки на каждом шагу.
Теперь я просто буду учиться их замечать.
Прервав мои раздумья, прямо передо мной возникла наша волшебная бабуля.
Жилистые натруженные руки, в левой руке – веник, в правой – большой синий мешок для мусора.
– Что, так и будешь теперь, как на черта похож, тут сиднем сидеть? Иди-ка в дом, ополоснись, я скажу где, тока потише там…
Пока я топтался в маленьком чуланчике, приспособленном под некое подобие ванной комнаты, с холодной, но все же – водой из водопровода, плескался и приводил себя в порядок, профессор уехал.
Я слышал за стенкой его вопрошающий голос, Александр Захарович и Алиса ему что-то по очереди ответили. Но голоса быстро стихли.
А потом раздался шум заведенного двигателя и шварканье шин автомобиля, удаляющегося по ухабистой деревенской дороге.
Я снова вышел на улицу.
Надо бы бабке-то помощь свою предложить, может, сгожусь тут на что!
Я с интересом погулял по участку, все размышляя, чем бы я мог вдруг оказаться здесь полезен, но тут Алиса наконец-то показалась на крыльце.
Маленькая девочка с мячом.
И море.
Мы все рисуем себя.
Пишем себя, танцуем себя.
Даже тогда, когда пытаемся выдавать себя за кого-то другого.
Одни психологи утверждают, что мы навсегда остаемся в том возрасте, в котором нас недолюбили, другие – напротив, что именно в том, когда мы получали много любви…
И мне почему-то вдруг очень захотелось поверить в то, что тогда, совсем маленькой, она нарисовала самый важный фрагмент своей жизни.
Мы пошли навстречу друг другу.
Едва мы соприкоснулись, я разомкнул свои руки, и она сразу упала в меня.
В ней все еще оставалась та тяжесть, не тела, но другая, внутренняя тяжесть, которую я всегда ощущал в ней и причины которой не давали ни ей, ни мне покоя.
Но как швы рано или поздно должны затянуться, так и сейчас я почувствовал, как эта тяжесть начала потихоньку уходить.
– Лиса, я могу хоть что-то для вас с отцом сделать?!
– Продолжать жить, – ответила она и поцеловала меня быстро и нежно в щеку, отступила на шаг, опустила глаза, тем самым показывая: никаких обяснений сейчас не будет!
Этот день все прощал нам обоим.
И всем остальным тоже.
Мы всё сожжем в костре.