Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 68)
Всё плохое и мещающее.
Мы взялись за руки и вернулись в дом.
– Папа, это Платон.
– Да мы уже познакомились. – Александр Захарович с аппетитом уминал яичницу.
Счастье, которым светилось его лицо, делало его совсем уж и не таким страшным, каким оно мне показалось вначале. И глаз у него второй, как я уже теперь, при свете дня, разглядел, был нормальным, просто его затянуло воспалившимся ячменем.
– Даже не хочу знать, что ты там умудрил вчера, больше так не делай, сынок!
– Не буду.
Похоже, он меня принял.
Сложно сказать, кем он меня обозначил в жизни дочери, но уж точно не таким ничтожеством, каким рисовал меня с утра профессор!
Такие, как Алисин отец, не будут фальшивить.
Я это сразу понял.
– Платон, а давай поедим! – защебетала Алиса, суя свой носик в кастрюли-сковородки, стоявшие на плите.
– Давай!
Мы поели борща вприкуску с хлебом, раздербанили на двоих остатки холодной яичницы, достали из шкафа какие-то печеньки, а потом выпили по две чашки чая.
Пока Алиса умело (надо же!) хозяйничала, Александр Захарович не сводил с нее глаз.
– Дочь, да ты и не изменилась совсем… разве только чуть повзрослела…
– Да пора бы уж, пап! Мне же скоро тридцать шесть.
– Хм… А то я не знаю! Ну-ка, Ангелина Петровна!
Мудрая бабуля, чтобы нам не мешать, все это время продолжала прибираться по комнатам, но, мигом отреагировав на зов, появилась в дверях кухни.
Встала. Передник ситцевый, в цветочек, седые волосы убраны в аккуратный хвостик.
Живущий в последние годы среди столичных гламурных див и вечно юных мальчиков, я как-то привык к тому, что старости вроде бы как и нет в природе, вроде бы как выбросили ее давно на помойку новые люди нового времени. А нет же, есть она… и мне сейчас совсем не противно ее лицо, испещренное морщинами, сутулые плечи, жилистые руки в россыпи коричневых пятнышек.
На лице Ангелины Петровны читалась искренняя симпатия к этому непростому человеку, Александру Захаровичу.
– Принесите, пожалуйста… Ну, то, что я просил вас сохранить. Вы поняли что?
– А… это, то, что я в чулан прибрала?
Они переглянулись долгим, многозначительным взглядом.
– Да, это!
– А что это у нас в чулане такого интересного? – Алиса встала и, подойдя сзади к отцу, ласково, как котенок, обвила его шею руками, – что это, пап?
– Сейчас сама увидишь.
Ангелина Петровна вернулась с обычным на вид полиэтиленовым пакетом. Полустертая краска на аляповатых цветочках, затертые ручки. У меня в таких же Маша разный хлам на антресоли хранит.
Алиса, несколько не смущаясь, мигом выдернула пакет из рук бабули и засунула в него руку.
На столе, одна за другой, появилось несколько бархатных коробочек, синих и красных, с виду стареньких, залежалых.
Алиса открыла первую.
– Ой, это… это мамино, то есть бабушкино, да?!
– Да.
Она поставила на стол первую и тут же принялась с нетерпением открывать и все остальные.
Заблестели на солнце потускневшие камушки, завились змейками золотые цепочки.
– Ой, а я как-то раз подумала: и куда же это все делось?!
– Да вот, спас, для тебя…
– От кого спас?
Александр Захарович коротко переглянулся с бабулей и отвел в сторону взгляд.
– Не важно. Здесь все самое ценное, что осталось от бабушки и что я когда-то дарил твоей маме… Она как чувствовала что-то, и когда мы в начале мая сюда приезжали… ну… в том самом году, мать взяла это с собой, сказала, тут рядом, в городе, вроде ювелир недорогой есть, хотела все в порядок привести, почистить там, подтянуть замочки… Для тебя берегли!
Вспомнив подслушанный утром разговор, я, конечно, догадался, от кого Александр Захарович это все спас…
Вот ведь крохобор несчастный!
– Тут тебе должно хватить на каждый твой день рождения плюс на все восьмые марта!
– Да…
Алиса и плакала, и смеялась одновременно, и начала вдруг смешно пританцовывать рядом с отцом.
– Да! Да! Да!
Она прижимала к груди побрякушки, гладила и целовала их, кружилась с ними по кухоньке и постоянно приговаривала, ну в самом деле как ребенок:
– А я-то думала, и куда же это все делось… а вот же оно, вот!
Просто чудеса!
56
Это было совсем непросто – вновь обрести отца.
Два чувства переполняли меня одновременно: щенячий, детский восторг от произошедшего чуда и вместе с ним – совершенная растерянность…
Жестокая правда жизни заявила о себе очень быстро, уже тогда, когда я наблюдала, как Платон, истекая потом, взяв отца под мышки, неумело помогал ему пересесть из кресла в машину.
М-да… Платон с нами не живет, а машину эту я в ближайшее же время верну профессору, даже не обсуждается!
А это значит, что, оказавшись дома, в Москве, отец снова будет вынужден существовать в четырех стенах. Да еще и без чистого воздуха, как здесь…
Я попросила Платона сесть за руль, а сама, пристроившись с отцом на заднем сиденье, положила голову на его плечо и всю дорогу до Москвы просто для начала пыталась снова привыкнуть к его запаху.
Надо сказать, что для своего нынышнего состояния отец был весьма хорошо ухожен.
Ангелина Петровна, судя по всему, его часто мыла и даже брила, но она же опытная медсестра, а как же мне-то теперь справляться со всем этим?! Я же ничего тяжелее кисти и денежных купюр никогда в руках не держала!
Нанимать в дом человека – так на это у нас пока не было финансов…
Да и не хотела я ему чужую заботу предлагать.
Ничего, справимся как-нибудь.
Платон помог нам подняться в квартиру, затем мы с ним скоренько, в четыре руки, открыли все окна, нашли и перестелили постельное белье, Платон сбегал в ближайший гастроном за самым необходимым, а потом он, прекрасно понимая наше с отцом состояние, отказавшись от сосисок с горошком, ушел.
Ох! Что ему сейчас еще предстоит пережить у себя дома, уж лучше об этом даже не думать!
Мы проговорили с отцом почти всю ночь.