Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 69)
Курили как сапожники и пили крепкий кофе, который я нашла в шкафчике на кухне, оставшийся еще с «тех» времен…
Рядом с отцом весь мой страх перед этой квартирой вмиг испарился, теперь я ощущала себя здесь так, как будто бы просто вернулась домой, каких-то полчаса назад выйдя за хлебом.
И на почти все мои вопросы наконец-то нашлись ответы!
…Обставить для меня все так, словно отец погиб, не стало для них такой уж большой проблемой.
Кроме нашего профессора, об этом знало только государство, которое присвоило отцу инвалидность первой группы и исправно начисляло пенсию, а Ада (как был уверен отец) и все остальные, те немногие оставшиеся друзья-родственники, так же как и я, думали, что он умер!
Тогда, в мае, когда я пришла в себя, мне сообщили, что мама скончалась на месте, а отец, не приходя в сознание, умер уже в больнице.
Папа признался, что это именно он сам сначала уговорил Николая, но достаточно быстро раскаялся в этом миллион раз…
Все это время он чувствовал, как я страдаю, он понимал, какой большой грех взял на душу, и эта мука в разы перекрывала его собственные физические страдания.
«У вас травмы, плохо совместимые с жизнью», – именно это и сказал ему безразличный и привыкший ко всему врач в реанимации, когда отец очнулся в боксе без обеих ног и с обезображенным лицом.
От сильнейшего удара в дерево он, по старинке никогда не пристегивавший ремень безопасности, вылетел через лобовое стекло автомобиля, а потом джип, прежде чем заглохнуть, еще несколько раз по инерции проехал колесами по его распластанному на земле телу, в области колен…
Мама же скончалась на месте. Причина смерти – разрыв сердца.
Медики из реанимации, которые (по великому счастью!) появились на месте вскоре после случившегося, раскидали нас с отцом по разным областным больницам.
Николаю Валерьевичу о трагедии сообщили очень быстро.
Первым делом, когда отец ненадолго пришел в сознание, он попросил врачей связаться именно с этим человеком.
Зачем?
Во-первых, сразу сработало наше излюбленное «совковое»: Коля известный в Москве доктор, мало ли, какой «блат» срочно нужен, отец же не знал, что со мной и мамой, где мы и в каком состоянии…
Во-вторых, именно в этот роковой день отец договорился с профессором о том, что он «подскочит» к нам на дачу, чтобы обсудить, как можно погасить тот карточный долг…
Пока я валялась в больнице, профессор мотался к своему старому другу чуть ли не каждый день, помогал уладить все вопросы, а потом, по обоюдному согласию, озвучил мне его гибель, а отца вскоре перевез в наш дачный дом.
Сделать на кладбище деревянную табличку с двумя именами было для профессора проще простого!
Он просто заказал эту табличку в другом месте и во время похорон мамы подменил настоящую. Кладбищенские работники почти всегда полупьяные, и никто ничего не проверяет!
А как же с телом?
Он принес пустую урну, объяснив остальным, что отца пришлось кремировать днем раньше, а у шокированных трагедией родственников даже не возникло никаких вопросов!
Папа считал, что никакого конкретного плана действий у Коли на нашу семью никогда не было и быть не могло.
В принципе, когда-то, если бы я была готова принять существующее положение вещей, они оба хотели мне все объяснить…
Но отец планировал умереть раньше.
Профессор же просто действовал по обстановке.
А обстановка тогда менялась каждый день.
Поскольку мои внутренние органы практически не пострадали, отец искренне считал, что изначально его старым другом руководила жалость ко мне, да и к нему самому тоже…
Тему нашей скорой с профессором физической близости отец никогда в разговорах с ним не поднимал, но он и так все быстро понял.
Мужик – он и есть мужик, кем бы он ни был и сколько бы ему ни было лет…
Вскоре отец превратился для профессора всего лишь в тяжкую обузу, которую надо было кормить и поддерживать жизнедеятельность.
Они стали постоянно ругаться.
Профессор включил «счетчик» и прямым текстом сказал отцу, что ввиду его старых карточных долгов и нынешнего иждивенческого положения тот должен ему отдать свою коллекцию икон, небольшую, но представляющую ценность для тех, кто в этом понимал… Также он урвал кое-что и из семейных украшений…
А буквально недавно, в марте месяце, профессор начал вести разговоры о том, что наш дачный участок необходимо продать, а отцу переехать куда-нибудь в деревеньку попроще!
Мотивация была проста: это все необходимо проделать исключительно для моего спокойствия!
Ведь рано или поздно я могу добраться до деревни сама, и тогда то, что я увижу, просто убьет меня!
Почти все, что профессор докладывал отцу про меня, было или враньем, или искажением фактов.
Он говорил, что я психически неустойчива, но при этом работаю на дому для какого-то издательства, он говорил, что живу я в своей квартире, а он меня типа просто навещает и опекает, он говорил, что «подлатал» меня после аварии, но про другие операции – ни слова…
Ну и ладно.
Чего уж теперь поделаешь.
По нашей с отцом истории теперь хоть триллер можно ставить, это точно!
В нашу первую ночь в квартире, уже под утро, из последних сил борясь со слипающимися веками, я жутко испугалась оставить папу в его комнате одного, как будто, когда проснусь, он снова может исчезнуть, и потому постелила нам обоим в общей комнате с длинной, убогой, еще семидесятых годов шкафом-стенкой, как это у нас, у бывших советских людей, принято называть – «гостиной». Ему – на диване, себе – на двух сдвинутых кое-как, таких же, как и я, смертельно усталых креслах.
И уже в темноте, помню, последнее, еле-еле ворочившимся языком:
– Пап!
– Да.
– Знаешь, когда мне становилось совсем «край», я всегда себе говорила: «У меня есть я», а сейчас я лежу и говорю: «У меня есть я и ты!»
– И мама есть. Люблю тебя, спи уже…
Проваливаясь в глубины сна, я ловила тяжелое дыхание отца.
Я понимала, что уже сегодня, буквально через несколько часов, все в корне поменяется в моей очередной «новой» жизни и мне будет крайне нелегко научиться со всем этим управляться.
Продать «душу дьяволу».
О, как я любила когда-то сюжеты книг и фильмов, где звучала эта драматическая фраза!
А ведь для меня теперь это не просто фигура речи.
И мой отец, любитель крепких дешевых сигарет, хорошей водки и преферанса, принципиальный, почти всегда угрюмый, всю жизнь проработавший талантливым механиком в автомастерской, пропахший маслом и потом, а теперь – насквозь лекарствами, практически это и сделал, и вовсе не ради миллионов или славы…
На третий день после нашего с папой возвращения в Москву я решила позвонить профессору.
Но он меня опередил.
Накануне, в ночи, мне пришло от него сообщение, которое я увидела только утром. Мотаясь целый день по разным инстанциям, чтобы уладить дела отца, к вечеру я настолько устала, что, как только прилегла на подушку, тут же заснула мертвецким сном.
Никогда раньше профессор не писал мне СМС.
Он этого не любил.
Только звонил.
И вот, такая неожиданность…
В нескольких коротких, сухих предложениях он сообщал о том, что вещи мои давно собраны домработницей и ждут меня в квартире на Пятницкой, а сам он на тот случай, если у меня возникнут какие-то вопросы, будет целый день находиться в клинике.
Ну, вопросы у меня теперь с ним были понятно какие: ключи от квартиры и ключи от машины.
Платона я решила к процессу не приобщать.
Сама жила с профессором, самой и расхлебывать.
Решила так: довезу вещи до дома на этой машине, а потом доеду до клиники и верну ее вместе с ключами.