Полина Браун – Любовь служанки (страница 6)
Я ощутила одновременно боль и странное облегчение: боль от повторяющегося расставания, и облегчение от того, что, хоть немногим, но он начал открываться. Было страшно и трогательно видеть, как под бронёй форм и правил пробиваются искры настоящего.
Когда дверь закрылась за его тихими шагами, комната наполнилась обратной тишиной. Я осталась одна с собственным дыханием и с теми килограммами чувств, что снова легли на плечи. Боль щипала, но где‑то глубже, под ней, теплилась мысль: он делает шаг навстречу – малый, робкий, но настоящий. И в этой маленькой двери, приоткрытой теперь хоть на щель, было то, чего я прежде не позволяла себе ожидать: возможность.
ГЛАВА 10. Теплые руки, чьих не хватает
Совесть – странный стражник: она не мешает желанию появляться, но каждое его исполнение бьёт по ней, как по стеклу. Я лежал в собственной постели и чувствовал, как внутри меня есть два голоса: один – холодный, расчётливый, повторяющий слова долга и чести; другой – тёплый, настырный и совсем не похожий на то, что мне учили на троне. Он требовал простого человеческого – прикосновения, близости, того, что я давно считал себе запрещённым. Я понимал: то, что делаю с Аполлинарией, неправильно по всем придворным канонам. Но понимание не могло остановить упрямое желание; и чем яснее я видел свою вину, тем сильнее тянуло к ней.
Вслепую я возвращался мыслями к началу её службы во дворце. Тогда она была тише воды и ниже травы – тихая, будто не желающая быть замеченной, и в то же время удивительно настоящая. Она не притворялась благопристойностью, не выжимала из улыбки выгоду. В её простоте была правдивость, которая цепляла сильнее любой придворной интриги. Может быть, именно эта неподдельность пробила мою броню – не стыд, не сострадание, а признание того, что рядом есть человек без маски. Это знание кусает меня сильнее, чем любой упрёк.
Но двор – это дом серых окон и строгих правил. Утро сменяется отчётами, заседаниями, бумагами, лицами, которые придают мне форму. Здесь чувства нужно запечатывать в сундук из обязанностей и закрывать его на семь печатей. Я вновь стал тем, кем от меня ждут: ровным, непробиваемым, занятым властью. И всё же в самых коротких промежутках, когда зал опустел и свечи догорали, я ловил мысль о её руке, о том, как она говорит о своей ферме, о том скромном достоинстве, что делает её иным миром.
В эти серые дни король – мой отец – собрал нас для объявления. Он говорил с той степенью окончательности, что ума не терпит спора: к нам скоро прибудет невеста, Элизабет – женщина богата, известна своим умением держать светские залы и славящаяся красотой. В словах отца не было места сомнениям; его выбор – ход государства, и личное тут не обсуждается. Мне хотелось возразить. Хотелось громко сказать, что сердце не меряется придворными контрактами. Но я хранил молчание: упрямство принца в разрезе с волей короля – путь к разрывам, которые тянут за собой не только меня, но и корону.
Я слышал слова о ней и чувствовал, как в груди сжалось. Несправедливость, глухая и резкая, звенела в ушах; но я не стал перечить. Подчиниться – значит сохранить порядок, а порядок сейчас важнее горьких желаний.
И всё же, наблюдая из тени за Аполлинарией, за тем, как она делает свою работу с таким же ровным старанием, каким я когда‑то делал отчёты, я принял решение, которого не было ни в протоколах, ни в уставах. Пусть мир требует от меня соответствовать роли, но я не готов отрезать то, что живёт в сердце.
Я мысленно обещал себе: не прекращать тех встреч, которых не одобрят залы и что мне не позволит ни гордость, ни рычаги силы. Пусть это будет тайна, пусть это будет ошибкой – но чем сильнее зовёт меня её простая правда, тем отчётливее я понимаю, что отступать не намерен.
ГЛАВА 11. Пустышка
Я вошёл в приёмную с заранее отрепетированным поклоном и манерой лёгкой вежливости, которую с годами довёл до автоматизма. Леди Элизабет уже сидела у окна: осанка точна, взгляд ровен, бледные руки сложены на коленях. Её платье было вычурно сдержанным, как и её манеры – безупречно образованная маска, отлитая в благородный фарфор.
– Мадам, – произнёс я ровно, усаживаясь напротив. – Благодарю за то, что согласились прибыть.
Она ответила небольшим, вежливым поклоном. Её голос был тёплым, выверенным, каждая фраза – тщательно отшлифованная жемчужина:
– Это честь для меня, Александр. Ах, как мы давно с вами не виделись! Я уже совсем забыла, как вы выглядите.
– Как видите, я почти не изменился, – я едва держал голос ровным. Меня раздражала ее напыщенность.
– Ох, вовсе нет! Вы стали еще красивее. Уверена, у нас есть много чего обсудить.
– Извольте, – я выбирал слова аккуратно, складывал их так, как полагается принцу: мягко, но отстранённо. Вежливость – форма, холод – суть. Мне полагалось быть хорошим хозяйским лицом, но не более.
Под слоем слов её образ оставался тонким, почти прозрачным. За грамотными фразами я уловил привычный мотив – расчёт. Элизабет разговаривала о семье, о дворцовой жизни, о том, как ей дороги традиции и обязанности. И в этих «дорогих» словах слышалась меркантильность: тон, как у ловкой акустки, приспосабливающейся к звуку монет. Её образование, игра слов, умение подбирать цитаты из философов – всё это смотрелось прекрасным, но пустым. Мне было в нём мало правды.
Непроизвольно мысленно сравнил её со своей Аполлинарией. Она – простая служанка, но в её жестах есть зерно другого порядка: неумелая честность, приглушённая смелость взгляда, привычка делать дело вовсе не ради похвалы, а потому что так должно быть сделано. Элизабет казалась мне слишком деревянной рядом с этим живым, несовершенным теплом.
Я поймал себя на том, что представляю, как выглядела бы Аполлинария в платье леди: её грубые руки, тонкие пальцы, не совсем умелое движение веера… Мысль разозлила меня. Разозлила не столько сами представления, сколько то, насколько глубоко они встревожили меня: как будто внутри себя я обнаружил желание, недостойное моего положения. Я оттолкнул его, накрыв холодной улыбкой.
– О чем задумались, Александр? – спросила Элизабет, одновременно попивая чай из фарфоровой кружки с золотой каемкой.
– Так…ни о чем, – я отвел взгляд, словно боялся, что она увидит мои мысли. Поймет, что я думаю о другой женщине, сидя рядом с ней. Хотя, даже, если бы увидела, возможно, моя задача облегчилась бы.
Разговор тек ровно, подобно реке в сухую погоду, пока дверь не приоткрылась и в зал не вошла Аполлинария, неся небольшой корзинчик с тряпками. Она остановилась на пороге, покосившись на нас, и на её лице промелькнуло мгновение смущения; её присутствие здесь всегда было второстепенным элементом – как будто свет лампы, который и не замечаешь, пока он не гаснет.
– Простите…– прошептала она, опустив глаза, словно провинилась в страшном грехе.
– Какая милая девушка, – подчеркнула Элизабет, но ее комплимент мне совершенно не понравился. Он был сказан слишком наигранно. – Кто это?
– Моя личная служанка – Аполлинария. Не могли бы вы оставить нас на минутку?
Аполлинария вздрогнула, услышав мои слова, а Элизабет вежливо отодвинулась, сложив руки ещё аккуратнее. Я позвал Аполлинарию простым, почти холодным тоном:
– Подойди, пожалуйста.
Она ступала робко, не поднимая глаз. Я видел, как её плечи напряглись, как она пыталась понять, нарушает ли она чей-то порядок своим появлением. Я сказал тихо, но решительно:
– Ты придёшь ко мне этой ночью. В мои покои.
Она онемела; в её взгляде промелькнул страх и смущение. Я видел, как в её голове моментально сложились опасения:
– Но, ваше высочество…это навредит хозяйским интересам. Я поставлю под угрозу ваши отношения с леди…
Она недоуменно мотала головой, губы дрожали. Я не дал ей закончить мысль.
– Я не прошу о любви и не предлагаю обещаний, – продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал без эмоционально. – Мне не хочется тратить вечера на пустую светскую беседу с женщиной, которую мне навязали. Если ты будешь рядом – будет по крайней мере реальный человек. Приди.
Она попыталась возразить, но слова застряли в горле: боится, что это навредит, что она нарушит честь. Я смотрел на неё и понимал её страхи так ясно, как будто они были моей собственной тенью.
– Это не просьба, – сказал я короче и открыл руку в лёгком, окончательном жесте. – В восемь. И не опаздывай.
Я увидел, как в её глазах промелькнуло ещё одно чувство – облегчение смешалось с виной, как будто ей доверяют нечто недопустимое и в то же время необходимое.
– Как пожелаете, – она поклонилась и поспешила удалиться, поспешно унося свою корзинку.
Когда дверь за ней закрылась, я обернулся к Элизабет. Она смотрела прямо на меня, в её взгляде играло непонимание, но на её губах оставалась благородная улыбка, не позволяющая ей открыто уязвить меня вопросом.
– Прошу простить, – сказал я холодно, но вежливо. – Наш разговор можно продолжить в другой раз.
Я покинул приёмную, оставляя за собой лёгкий запах формальной вежливости и ещё более лёгкое, почти неощутимое напряжение между долгом и запретным желанием. Внутри меня тлел странный огонь – не тот, что просит громких слов и пылких признаний, а тихий, упрямый, требующий ответа.
ГЛАВА 12. Мнение тут неважно
Я шла по коридору, осторожно ступая по ковру, будто каждое движение могло сорвать маску с мира и показать его тёмную сторону. Словно по-живому ощущала, как нитки плетут сеть вокруг нас: тонкая, прочная и смертельно опасная. С каждым днём всё яснее понимала – ситуация ухудшается. Чем дальше я задерживаюсь рядом с принцем, тем больше риск, что кто‑то увидит; чем чаще наши взгляды пересекаются, тем проще будет любопытному глазу собрать то, что должно оставаться сокровенным.