Полина Браун – Любовь служанки (страница 5)

Я решилась на вопрос, который давно тлел у меня на языке:

– Господин, Эдгард. А вы…верите в любовь?

Он остановился, и в его взгляде на секунду промелькнуло что-то усталое.

– Я пока не готов к любви, – ответил он тихо. – Моя прошлaя любовь ушла, когда мне не везло в карьере. Я изо всех сил старался, ради нее, ради нашего будущего…но, видимо, она не захотела ждать так долго или просто устала верить. Я не виню ее в этом. Когда на тебя падают неудачи, часто близкие люди уходят первыми. С тех пор я боюсь отдавать сердце тому, кто уйдёт ради удобства.

Слова выпали честно, без подавленного горя и без самоуничижения; в них слышалась и боль, и разборчивость мужчины, который научился защищаться. Я ничего не сказала громко – просто положила руку на его локоть в жесте, не требующем слов.

– Понимаю. Это тяжело, – прошептала я. – Но вы не одиноки в этом страхе, Эдгард. Каждый из нас боится того же. Но я вижу, что вы сильны и у вас еще выпадет шанс найти свое счастье.

Мой голос звучал ровно; я не хотела давить, только поддержать.

– Спасибо вам. Давно я не говорил с кем-то так спокойно. Ваши слова для меня много значат. Я их не забуду, – он поблагодарил меня – искренне, с лёгким поклоном – и отправился на собрание с тем спокойным видом, которым ходят по миру те, кто сумел скрыть свои раны за клином дел.

Когда я вернулась в служебные помещения, Лиза встретила меня с любопытными глазами:

– Тот красивый мужчина…кто это был?

– Да так…молодой господин потерял дорогу к залу совещаний. Я его просто проводила, – я почувствовала, как щеки раскраснелись, и молчание показалось мне самым безопасным ответом.

– Просто проводила, да? – улыбнулась Лиза, уже напридумывав себе всякое. – А мне показалось, что вы очень умиротворенно беседовали.

Смущённая, я отвернулась, собрала тряпки и ведро, и мы вместе принялись за уборку – надлежащий конец разговору, и надлежащий способ вернуть себе спокойствие.

ГЛАВА 8. Его собственность

После разговора с графом в моей груди осталась не только лёгкая надежда на доброту в мире, но и странное облегчение – знание, что я не одна в своих ранах. Эдгард говорил честно, без придворной маски, и в его словах я услышала эхо того, что пряталось во мне: любовь может уходить не потому, что её мало, а потому что рядом становятся удобнее другие дела и обстоятельства. Я вдруг захотела, чтобы никому не пришлось испытывать ту пустоту, что я носила как тайный камень в сердце; хотела, чтобы люди не бежали, когда ветер перемен задует не в их пользу.

Я шла по коридору, прижимая к себе какой‑то новый, тонкий сломанный свет, когда он появился. Александр стоял в тени дверного проёма, и в его лице играла явная буря – не та отполированная суровость, что я знала, а что‑то более горячее и неблагоразумное. Он был разъярён и, возможно, взволнован – это было заметно в жестах, в том, как он сжал пальцы и как в его голосе дрогнула нота, которую я раньше не слышала.

Он подошёл без предисловий:

– С кем ты говорила? – сказал он коротко. Я ощутила, как сердце подскакивает, и ответила ровно, но с дрожью.

– С господином Эдгардом. Он приходил на собрание, а я захотела проводить его, – я старалась, чтобы голос не выдал ни любопытства, ни страха, но страх был; он сидел в мне, как тёмная птица, готовая взлететь.

Александр почти усмехнулся – усмешка была холодна и властна одновременно.

– Глупая девочка. Ты не можешь общаться с другими мужчинами, – сказал он так, будто произнёс закон. – Ты принадлежишь мне.

Слова упали тяжёлыми кирпичами:

– Ваше высочество, не нужно так…

– Никаких «ваше высочество». Отныне, ты – моя любовница, – перебил он, и в этом назывании не было ни ласки, ни обещания – только метка, как на плети. – Ты будешь приходить ко мне каждую ночь. Ты будешь делать то, что я тебе велю.

– Ваше высочество, так нельзя. Все могут узнать…

– Никто не узнает, если ты не будешь болтать, – он схватил меня за запястье, не давая отойти. – Аполлинария, пойми, что я не шучу. Если ты будешь мне нужна – я призову тебя. Когда угодно и где угодно.

– Это безумие! – воскликнула я шепотом, а щеки невольно покраснели.

– Нет, – также прошептал он, наклоняясь ближе. – Это теперь твоя жизнь.

Я почувствовала, как всё во мне сжалось и разорвалось одновременно. Знание о том, что меня называют своей, что моё имя стало чьей‑то собственностью, ранило иначе, чем холодный отказ. Это было унизительно и страшно – и в то же время знакомо; я узнавала ту самую власть, которой подчинялась вчера ночью, и понимала, что это неправильно. Он использует меня: так прозвучала мысль, острой спицей вошедшая в сердце. Но вместе с ясностью пришло и другое, более древнее: желание. Оно обрывалось на поверхности, кричало и умолялось, заглушая рассудок.

Я могла бы отказаться – уйти, спрятаться за службами, никогда больше не смотреть в его сторону. Но каждый раз, когда я представляла себе это, меня одолевала не свобода, а пустота, словно вырванный корень и земля, обнажившаяся холодом. Желание быть рядом с ним, даже под клеймом, было сильнее стыда. Его голос, прикосновения, тот тон власти, что так странно согревал и глушил меня – всё это притягивало сильней любых разумных доводов.

Он не стал долго уговаривать. Взгляд и шаги его были приказом и приглашением. Мы вернулись в его покои, где ночь снова закрыла за нами двери и сделала воздух плотным. Всё, что случилось дальше, было знакомо: тёплый вес его, близость дыханий, руки, что ласкали, и молчание, полное слов, которых нельзя было произнести вслух. Это было не сострадание и не покорное подчинение – это было сочетание воли и слабости, согласие тела и протест души.

Когда рассвет начал бледнеть за шторами, я лежала в тишине с плотной печалью на губах. Я знала, что опять отдала себя тому, кто называл меня своей, – и знала, что плата за это будет тяжела. Но знание и желание редко живут в мире – чаще друг друга губят; и до тех пор, пока моё сердце шевелилось в груди, я оставалась пленницей своих собственных чувств.

ГЛАВА 9. Недолгий рассвет

Я проснулась от того, что кто‑то дышал рядом. Сначала думала, что это просто память о вчерашней ночи, но тёплый склон его плеч и ровный вдох под моей щекой сказали правду: Александр всё ещё спал у меня рядом. Он был таким – не принцем с пьедестала, а просто человеком: ресницы тяжёлые, губы чуть приоткрыты, лицо – без церемоний и масок.

Я лежала в полумраке и смотрела на него, ловя каждый изгиб, каждую морщинку у глаз, как будто собирала минуты счастья в складки памяти. Пусть это были крошечные счастливые уголки, я пыталась радоваться им, как ребёнок радовался бы украденному яблоку.

Он пробудился неспешно, сперва поморщился от света, затем посмотрел на меня и, будто стараясь разменять молчание на что‑то меньшее, проговорил:

– Ты проснулась…

– Доброе утро, ваше высочество. Как вы спали?

Он не ответил на мой вопрос. Секунды молчания показались мне долгими часами.

– Расскажи мне о себе, – в его голосе не было приказа – был интерес, тихий и незащищённый. – Хочу понять, что ты за человек. Ты всегда тиха и скромна, когда вытираешь пыль и моешь полы, но сейчас…– он провел пальцем по моей щеке. – Какая ты?

Я опешила от его внезапного вопроса, но все же заговорила. О ферме: о том, как ранним утром пахнет сеном и коровьим молоком, как у нас с отцом и братьями принято вставать до зари, чтобы просто успеть; о том, как сестры плетут венки из полевых цветов и как мама готовит пироги на праздники. Я говорила про землю, про маленькие радости и каждодневную усталость, про тот порядок, который держит дом целым. Его глаза слушали внимательно, и в них отражалась какая‑то редкая мягкость.

Он ответил мне не сразу. Наконец сказал тихо, почти исподлобья:

– А у меня…все не так. Я привык жить по законам, по принципам. Вся моя жизнь – богатство и безделье. Я не могу по-другому.

И рассказал немного – не о дворцовых интригах, а о доме. Отец его был человеком железной цепи: долг на первом месте, чувств нет места, комплименты – роскошь. Александр говорил о неоднозначных отношениях с ним сдержанно, но честно: о том, как всё его воспитание было обрамлено ожиданиями, о том, как невозможность быть своим – быть ребёнком, не принцем – давила. Он не жаловался; скорее оголялись факты, которые он не мог уместить в привычную роль. Я услышала в этом не столько обиду, сколько усталость от постоянной игры.

– Мне жаль, – сказала я и нежно погладила его по волосам. Александр вздрогнул и его голубые глаза снова приняли холодность, которая убивала меня.

– Не нужно меня жалеть, – отмахнулся он от моей руки, а затем встал и начал медленно собираться: рубашка, манжет, короткий точный жест с пряжкой.

– Простите, ваше высочество…я не хотела вас задеть, – я ощутила, как по комнате пробежала новая тень – снова должен уйти. Сердце сжалось, и я не удержалась. – Вы вновь оставите меня? Снова уйдёте?

Вопрос был простым и детям свойственным – я не просила обещаний, только правды.

– Да, – он кивнул коротко. – А ты выходи немного позже.

Это был не отказ словом, а прямое, немногословное решение: дорога, обязанности, стены, которые он не мог переломить.

Принц посмотрел на меня ещё раз, и в этом взгляде было что‑то другое, слабый огонёк открытости – как будто он впервые позволил себе быть чуть меньше принцем и чуть больше человеком рядом со мной.