Полина Браун – Любовь служанки (страница 4)

Он смотрел на меня так, будто видел впервые вовсе не горничную, а человека, держащегося за право быть кем‑то своим.

– Ты осмелилась, – произнёс он не как упрёк, а как признание. В его голосе слышалась радость, правда тонкая и осторожная. – Ты ведь понимаешь, что это запрещено? А что, если бы тебя раскрыли?

Я хотела уйти – привычка, долг и страх порядка давили при мысли об оставаться в покоях принца. Но он сделал шаг и мягко коснулся моей руки, удерживая.

– Ваше высочество…

– Не уходи, – сказал он. Его взгляда больше не прятал холод – в нём проступила человеческая усталость и желание. – Наш поцелуй… мне хотелось бы знать, что это было не просто вспышка. Я хочу повторить его. Сейчас.

Слова рвались наружу, искренние и страшные одновременно.

– Боже, ваше высочество… – я покраснела, вся задрожала. – Это невозможно!

– Почему невозможно? – спросил он, нахмурившись, хотя, сам прекрасно знал ответ.

– Мне не позволено целовать вас. Не позволено прикасаться к вам. Пожалуйста, отпустите меня и давайте забудем про тот поцелуй. Это было ошибкой.

Его лицо стало более мрачным, а ответ был прост и непривычен для принца:

– Мне всё равно на правила, – он взял меня за плечи властно, но все же бережно, как будто боялся причинить боль. – С тобой, я наконец ощутил то, что мне не хватало. И я не собираюсь отпускать то, что оживило меня, – его руки переместились с моих плеч на талию, он прижал меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы. – Я хочу тебя.

Мы были осторожны, как люди, впервые переступающие через невидимую черту. Он касался меня словно исследуя страницы новой книги: пальцы – по линии подбородка, по ключице, по запястью – и в каждой точке оставался вопрос, не требующий слов. Я отвечала тем же – не от усталости страха, а от доверия, которое медленно расцветало. Его прикосновения были внимательными, ровными; он слышал мои вздохи и умел отличить взволнованное дрожание от желания.

Когда мы слились ближе, всё вокруг уменьшилось до ритма дыхания и тепла кожи; мир сжался до той комнаты, до лампы, до того, что между нами стало возможным.

Мой первый опыт был не бурей, а уроком терпения и нежности. Он не торопил меня – напротив, будто хотел, чтобы я запомнила всё уравновешенно: как его ладонь обрамляет лицо, как он шепчет имя, как смеётся, когда я путаюсь со словами. Были страхи, были слёзы – не боли, а растущей силы, когда страх уступал место решению быть рядом. Мы молча соглашались на каждый следующий шаг, учились словам друг друга на языке прикосновений.

Ночь покрыла нас мягким покрывалом: шёлк платья шуршал под пальцами, свеча тёпло мерцала, а у окна звезды казались далеко и терпеливо наблюдающими.

Когда утро ещё не успело пробудить дворец, я лежала в его объятиях и чувствовала, что что‑то в мире изменилось – не только между нами, но и во мне. Это был не триумф и не срам – это было открытие: почти детское, почти святое. Он держал меня крепко, но деликатно, и в его голосе слышалась правда: «Я хотел увидеть тебя», – и не как фрагмент чужой забавы, а как цель.

Я понимала, что наш шаг был игра с огнём, но в те часы огонь дарил тепло, в котором я впервые по‑настоящему увидела себя и его как человека, не только как принца.

ГЛАВА 6. Снова холод

Я проснулась от света, просочившегося сквозь тяжёлые портьеры, и оттого, возможно, что-то внутри меня повернулось к свету не меньше, чем веки. Комната была пуста, пахла только ладаном свечей и дрогнувшей льняной простынёй. Сердце ещё помнило тепло его плеч – и это воспоминание было одновременно щекочущее и горько-остро, как морозный воздух. Я позволила себе на мгновение поверить: может быть, он задержится, может быть, это не просто ночь, а начало чего-то большего.

Но надежда – ненадёжный спутник у двора; она рассыпается от первого же взгляда чужого равнодушия. Спускаясь по мраморной лестнице, я шла, казалось, по часам собственного дыхания. Внизу, в зале, собрались светские; разговоры, смех, серебро на пальцах – всё то, что до вчера было фоном, теперь казалось чужой музыкой. И вот он – Александр. В этом мире он всегда был короткой фразой, выточенной манерой и холодом в глазах, который умел держать расстояние лучше любых дверей.

– Доброе утро, ваше высочество.

Он увидел меня и не сделал ни тени улыбки. Его взгляд прошёл ровной линией, не задержавшись ни на подбородке, ни на глазах. Я заметила лишь лёгкую сжатость губ – и в ней не было ни милосердия, ни сожаления. Он подошёл, будто по обязанности, и произнёс ровно то, что должно было разбить зимнюю тишину:

– Не надейся ни на что, Аполлинария.

Эти слова упали на меня так же неожиданно, как проливной дождь на сухую землю.

– Но мы же…– я хотела возразить, спросить, как он смеет, где тонкая грань между ночью и жизнью, но в ответ услышала только дальнейший холод:

– Мы не можем иметь ничего общего. Ты – служанка. То, что было между нами вчера, для меня – эксперимент. Так что возвращайся к своим обязанностям и не приходи ко мне, пока я сам того не захочу.

Эксперимент. Слово звенело в ушах, превращая всё, что было тёплым и живым, в расчётливую игру, в лабораторную пробирку с чуждой реактивностью. Я стояла, ощущая, как в груди что-то сжалось, но внешне оставалась строгой, как положено прислуге:

– Как скажете, ваше высочество, – кивок, мимолётный реверанс, мягкий голос, в котором я умела спрятать всё, что вызывало у меня боль. – Я понимаю. Вы приказали мне – я сделала. Не могу просить у вас о чем-то большем. Разрешите откланяться.

Мои пальцы, дрогнув, схватили край платья. Я поклонилась и удалилась, не позволяя себе ни одной лишней эмоции.

– Аполлинария…– услышала я напоследок, прежде чем дверь за мной закрылась – звук оказался тяжелее любых слов.

Я снова осталась одна, но теперь одиночество было не привычным фоном, а раскалённой платформой, по которой проходил ледяной взор Александра.

Внутри меня поднялся позор – редкое, змеистое чувство, которое съедает тебя изнутри сильнее любого укола. Стыд от того, что позволила себе надеяться; стыд от того, что отдавала больше, чем могла требовать; стыд перед собственной наивностью. Я ловила себя на мысли, что могла бы всё отрицать, вспомнить только холод и вежливость, но сердце упорно тянуло меня обратно к тому маленькому уголку тепла, где он был настоящим человеком, а не недосягаемой фигурой.

Я шла по переулку задних садов, где ещё не дошёл свет слуг и где росли сиротливо, словно чужие, обрезанные шиповники. Там я, наконец, позволила слезам выйти. Они текли тихо, но каждое падение было как свеча, потухшая внутри. Слезы смывали с лица маску спокойствия; под ней обнажалось голое, уязвимое я, которое так боялось признать собственную слабость.

Неожиданно рядом с оградой послышался шаг. Я подняла голову и увидела его – мужчина, который приходил в замок часто, уже давно стал частью интерьера: светские обеды, шахматные турниры, его ровная улыбка в уголке зала. Граф Эдгард Лесков. Его присутствие здесь не было случайным; он будто ощущал момент и выбрал секунду, чтобы быть рядом.

Он посмотрел на меня не как на сплетню придворного вечера, а как на человека. В его глазах не было осуждения, только искреннее удивление и осторожная забота.

– Мисс? – позвал он мягко, будто проверяя, можно ли нарушить её тишину.

Я ощущала прилив стыда, но уже не могла скрыть слёз. Мне хотелось спрятаться, уйти навсегда, но ещё сильнее хотелось, чтобы кто-то сказал, что не все мужчины одинаковы, что не вся жизнь – эксперимент для чьих-то капризов.

Он сделал шаг вперёд, не слишком близко, чтобы не испугать, но достаточно, чтобы предложить опору. В его голосе не было любопытства – только сожаление и интерес:

– Вы в порядке?

И в этой простоте, в этом обычном вопросе, я услышала больше, чем в ночи его и словах Александра вместе взятых.

Я не знала, что скажу. Не знала, сможет ли мой рот снова составить нужные слова, но в груди была одна мысль, громкая и нежная одновременно: я стыжусь и страдаю, но я не умею заставить своё сердце не любить.

ГЛАВА 7. Раненое сердце

Он появился в саду, как всегда – уверенно, с ходом человека, привыкшего к взорам и к решениям. Граф Эдгард Лесков – имя, которое шуршит в коридорах совета так же часто, как упоминание короля; он бывал на королевских собраниях чаще многих дворян, и это не делало его холоднее. Наоборот: в нём было что-то отчётливо человеческое, то, что редко встретишь среди тех, кто по долгу службы учится прятать истинное лицо.

– С вами все в порядке, мисс?

– Все хорошо, господин, не беспокойтесь.

– Ваше мокрое лицо говорит об обратном, – произнес он, протягивая мне платок. – Однако, я не стану давить на вас, если вы не хотите рассказывать. Как ваше имя?

– Аполлинария, господин, – дрожащим голосом ответила я, протирая щеки от слез, которые уже успели высохнуть под теплыми лучами солнца. – Спасибо.

– Без формальностей. Зовите меня просто Эдгард.

– Хорошо, как вам будет угодно, – голос дрогнул чуть меньше, чем хотелось бы. – Вы куда-то направлялись. Могу я проводить вас?

Он ответил лёгкой улыбкой и принял мою компанию. Мы шли под сводами, где эхо делало наши слова более интимными, чем они были на самом деле.

Разговор сложился легко – не о придворных интригах, а о меньших вещах, которые выдают человека: о весеннем ветре, о книгах, которые он предпочитает. Эдгард оказался удивительно приятным собеседником – элегантным в манерах, прямым в мыслях и не стесняющимся выражать чувства, когда они подходили к слову. В нём не было театральной дистанции многих политиков; он не боялся говорить о том, что трогает душу.