Полина Браун – Любовь служанки (страница 7)

Я думала о наказании. За меня – мне было страшно. Казнь – слово, что звенит в голове, будто лед. Мне было холодно от мысли, что из-за моей вины кто‑то может поднять руку на мою жизнь. Но страх за принца был крупнее, плотнее и больнее: мысль о том, что его можно опозорить, сместить с пути, подвергнуть осуждению и лишениям – эта мысль сжимала грудь сильнее всякой угрозы лично мне. Я знала, что я – лишь низкая служанка и могла бы исчезнуть бесследно; но он – наследник, лицо государства, и его судьба весит куда больше. Если нашу связь раскроют, его жизнь и свобода будут на кону – и это было хуже, чем моя смерть.

В коридоре я столкнулась с леди Элизабет. Её шаги были лёгкими, улыбка натянутой вежливости, словно тонкая перчатка на хрупкой руке.

– Ах, ты та самая личная служанка его высочества?

– Верно. Здравствуйте, госпожа.

Она окинула меня взглядом, словно товар на рынке:

– Думаю, Александр, не будет против, если ты немного услужишь мне. Принеси чай в мои покои, – она попросила – невинно, по-правильному, как приёмы и ритуалы этого дома диктуют.

Я поклонилась и сделала то, что умела лучше всего: обслужила, не задавая вопросов, укладывая всю свою робость в аккуратную чашку с золотой окантовкой.

– Ваш чай, госпожа, – сказала я, аккуратно ставя чашку на стол. Она приняла ее с той же бесстрастной грацией, что и всё в ней. А затем, почти мимоходом, с той же улыбкой, что легче всего закрывает зубы, произнесла:

– Ты мне нравишься. Скромность для прислуги отличная черта. Будешь моей личной служанкой.

Слова упали, как приговор, но не спросили моего согласия, как будто мои дробные желания и опасения – не более чем тени, удобные для переназначения. Я опомнилась: не успела и слова вставить. Её назначение означало, что я буду жить под её наблюдением, близко к её распорядку, в её тени. С одной стороны, это могло быть покрытием – рядом с леди я могла оказаться в безопасности от случайных подозрений; с другой – это было клеткой. Привязанность к ней означала, что каждый мой шаг станет доступнее чужому глазу, каждая встреча с принцем – рискованнее.

Я видела через маску её доброжелательности ту нитку, что тянется к выгоде. Её улыбка не согревала; она считала, измеряла, делила мир на приобретения и потери. Она искала выгоду в каждом слове, в каждом жесте. То, что она называла «интересом к традициям и обязанностям», для неё было калькуляцией: на кого удобно опереться, кого выгодно использовать. В её глазах принц был не человеком, а позициями в сложной игре – альянс, капитал, титул. И я понимала, что в этом браке она не станет женой из-за любви; она станет скупой хозяйкой, что выжмет из союза всё, что можно, не оставив клеточке этого дворца ни жалости, ни места для слабостей.

И самое страшное, что я ничего не могла сделать. Моё положение – натягиваемая нить; у меня нет ключа от того, чтобы разрезать паутину. Если бы я попыталась восстать, если бы открыла рот и заявила о том, что мне дорого, это не спасло бы его. Наоборот – могло бы навредить сильнее: превратить слухи в факты, помочь кораблю погрузиться быстрее. Я взяла чашку, убирала крошки, скрывала дрожь в ладонях и улыбнулась так, как учили: тихо, смиренно, так, чтобы мне поверили.

– Я к вашим услугам, госпожа. Если что-то понадобиться, зовите.

– Хорошо. Можешь быть свободна. Ступай.

Я откланялась и вышла из покоев. Внутри меня бурлила решимость делать хоть что‑то в тени – быть меньше заметной угрозой, чем будто бы нужной головной болью. Я знала: если всё промелькнёт и обрушится, мне будет больно, но гораздо больнее будет смотреть, как ломают его. Я помнила его холодный голос, когда он велел прийти в восемь; в нём была та же опасная забота.

Я пообещала себе, что приду. Даже если теперь служба леди Элизабет усложнит это – я приду, тихо и вовремя. Пусть мир раскладывается, как карты на столе; моё место – в тени, но я постараюсь быть там, где он может меня найти.

ГЛАВА 13. Последняя ночь

Я сидел в тёмной комнате, подложив под себя книгу лишь для виду – чтобы казаться занятым, пока само волнение поднималось и оседало в грудной клетке. В этот вечер тянуло к ней так сильно, что каждая секунда тянулась, словно проволока между двумя сердцами. Я знал: позволить себе быть с ней – значит пересечь невидимую черту. Позиция, титул, ожидания – всё это не давало мне права на простую, аккуратную слабость. Но желание было реальным, и оно тянуло сильнее разума.

Когда дверь открылась и она вошла – тихая, с опущенным взором, словно идущая на поклон в иной мир – я не стал откладывать. Действие казалось правильнее слов: прикосновение, движение – почти ритуал, знакомый нам двоим.

Я начал снимать с неё платье, потому что это было привычно и казалось способом унять беспокойство. И тут замер. На её лице горели слёзы, которые она сдерживала, при этом, стараясь не смотреть мне в глаза. Это был не шок и не стыд – это было что-то глубже: страх, предощущение предательства, боль, которую я не имел права причинять.

– Что с тобой? – спросил я, потому что молчание в такие моменты казалось грехом.

Она подняла немного голову, голос дрожал, но слова были ясны, как обвинение:

– Ваше высочество. Простите меня за мою наглость. Я просто хочу знать…будете ли вы так же делить ложе с леди Элизабет, как со мной? Забудете ли обо мне, как о простой случайности? – она взяла мою руку и прижала к своей холодной щеке. – Не беспокойтесь, я приму любой ваш ответ. Прошу вас, будьте честны со мной.

Вопрос был прост, но в нём была вся тяжесть моего положения. Внутри меня вспыхнула ярость – не к ней, а к миру, что кладёт на наши плечи такие выборы.

Я почувствовал, как злость придавливает голос, и в этот момент мои руки – те же, что только что прикоснулись к её плечам – стали ласкать её, словно чтобы смягчить собственную грубость. Она вздрогнула и тихо застонала. Это еще больше сводило меня с ума.

– Послушай меня. Ты никогда не будешь лучше другой любой женщины, – сказал я, резко и прямо, словно нужно было вырвать правду наружу, – И каждый раз, ложась в постель с Элизабет, я буду представлять тебя. Я никогда не прикоснусь к ней, как к тебе. Никогда не поцелую ее и не приласкаю, как тебя. Ты моя…

Слова звучали жестко, потому что было в них и правда, и искренность. Я хотел её защитить от иллюзий: не обещать того, чего не в силах держать перед лицом долга и придворных правил. Но одновременно в этих словах была странная компенсация: признание того, что она остаётся тем образом, который будет преследовать меня в официальной постели. Раздвоение – и приговор, и признание.

Она онемела, и вдруг из её губ вырвалось простое, почти детское:

– Вы обезумели…но всё так же прекрасны…

Эти слова – настолько неожиданные и неподготовленные – изменили меня больше, чем любые объяснения или упрёки. В них не было корысти, не было расчёта; была чистая, простая признательность. Лицо моё смягчилось, злость растаяла, как лёд под рукой, и осталась лишь нежность – тёплая, тихая и искренняя.

– Может быть я и обезумел, – я опустился ближе. – Но обезумел от тебя, Аполлинария. Ты заставляешь меня терять рассудок.

Нам было уже не до слов, которые могли бы оправдать или осудить. Наши прикосновения перестали требовать доказательств – они стали молчаливыми обещаниями заботы. Ночь растаяла в дыхании и тишине: мы не искали больше страсти, которая рвёт на части; мы искали поддержку, близость, возможность не быть одному в том сумрачном мире, где каждый из нас играл свою роль.

Когда наступило утро, я понял, что ничто из произошедшего не изменило правил света, но что-то изменилось во мне. Я не мог позволить себе открытости перед миром, но в тишине её дыхания я нашёл покой, который был мне теперь дороже многих слов. В эту ночь наша связь была не викторией страсти, а тихой заботой – тем, что оставит след не в похоти, а в памяти о том, что есть рядом тот, кто видит и не осуждает.

ГЛАВА 14. Решение оставить

Утро пришло странное и тёплое, как после грома затишье. Я сидела на табурете у окна прачечной, держа в руках простую белую тряпку, но мысль не давала мне выжать ни одной складки. В уголках моих глаз всё ещё жили следы ночи – не только усталость, но и слёзы, и те тихие слова, что вырвались из груди, когда я спросила его о том, что будет после. Он ответил жестко и честно, а потом – смягчился. Он и впрямь был рядом всю ночь: не просто телом, а вниманием, которое глядело на меня как на хрупкую вещь, требующую заботы. Я вспоминаю его прикосновения и чувствую одновременно радость и боль: радость, что он был нежным, и боль, что это не может стать нашей правдой на свету.

Уйти первой казалось единственным достойным поступком. Я тихо оделась – стараясь не шуршать, не рвать ткань – и оставила его спать. Его лицо в сумраке покоев казалось таким спокойным, что сердце сжималось от невозможности сохранить это спокойствие. Я хотела взять с собой хоть что‑то – платок, уголок одеяла – но руки не решились. Оставила только тёплую память и тишину за закрытой дверью.

День пролетел в обычных обязанностях, будто на мне висела старая роль, выученная до автоматизма. Полы, горшки, порядок – всё это было привычно и верно, но руки дрожали, и глаза предательски блестели. Я стирала бельё и всё время ловила себя на том, что холодной ладонью вытираю глаза, боясь, что кто‑то заметит мои следы. Каждый звук в коридоре – шаг, смех, звон вилки – казался откликом сердца, которое всё ещё билось в чужом ритме.