Полина Браун – Любовь служанки (страница 8)

Лиза подошла, как всегда – без лишних слов, только глазами. Она видела меня насквозь и не стеснялась спросить прямо:

– Ты совсем бледная, Аполлинария. Что с тобой? Может, плохо спала?

Я ответила уклончиво, потому что знала: слово – это дверь, и открыв её, я могу выпустить наружу то, что должно остаться запертым. Лишь улыбнулась тонко, как приличествует служанке, и сказала быстро:

– Ничего, просто устала. Ночь тяжёлая была у господ. Всё в порядке.

Лиза хмыкнула, но не стала давить. Её глаза, полные доброты, задержались на мне дольше, чем мне было удобно.

– Хорошо, но, если ты почувствуешь себя плохо, то говори мне, хорошо? Или, если просто хочешь выговориться…я здесь для тебя, – она хотела знать, но я не стану рисковать. Его имя – как пламя: к нему нельзя подходить, иначе обожжёшься.

Поздним днём вестник принес объявление: свадьба принца и леди Элизабет назначена через неделю. Эти слова упали на меня, как тяжёлый мешок песка. Сердце дрожало, но я уже знала, что ответ должен быть решителен. Я стояла у окна и смотрела на двор, где готовились украшения и шло судорожное планирование, и чувствовала, как что‑то во мне разрывается и одновременно твердеет.

Мне было больно до слёз – не только потому, что у них будет брак, но потому, что моё присутствие рядом теперь станет опасным и для него, и для меня. Я подумала о ночи, о его руках, о его словах, о том, как он признал меня в своих мыслях даже перед лицом долга. И тогда я приняла решение, которое раньше казалось невозможным: больше не приходить к нему. Больше не рисковать его честью ради собственной слабости.

Я не знала, как это будет выглядеть: смирение ли это, предательство ли самой себе. Но знала одно – если моя любовь может навредить ему, я готова отдать её в тишине. Пусть он помнит нашу ночь как тёплую тайну; пусть ему будет легче под маской государственности. Для меня же теперь наступает другой путь – путь служения и молчаливой заботы, скрытой и строгой, как долг.

ГЛАВА 15. Утренняя пустота

Утро встретило меня пустотой, которую не мог заполнить ни расписанный порядок дня, ни звук придворных разговоров. Я открыл глаза и сразу понял, что её нет. Комната казалась шире, а постель – холоднее; в воздухе ещё витала память о её дыхании, о тёплом весе рук, но рядом – только призрак. В ту же самую минуту я понял без оборотов: я не могу прожить без этой связи. Она нужна мне не как утешение плоти, а как редкая правда, которая снимает с меня титул и оставляет простого человека. Без неё я – лишь машина обязанности.

Весь день я шагал по дворцу, будто ища утерянную вещь. Коридоры, лестницы, служебные помещения – везде искал её взгляд, звук её шагов. Я заглядывал в кухни, в предбанники, грубо перебивая разговоры лакеев и камердинеров, будто мысли могли вытащить её на поверхность.

Наконец нашёл её у оконного прохода, где она ловила свет и пряла мысли так, как пряли нитки: тихо, сосредоточенно. Подойдя к ней, я сказал проще, чем обычно:

– Приди ко мне вечером. Я хочу, чтобы ты пришла.

Её лицо на мгновение побледнело. В его складках я увидел и усталость, и решимость. Она отказалась мягко, но окончательно:

– Вы должны понимать. Я не могу больше приходить. Ради вашей безопасности я должна держаться подальше. Это ради вашего же блага.

– Не решай за меня, – во мне неожиданно вспыхнула злость. – Я сказал, что хочу видеть тебя – значит ты должна прийти.

– Александр, не нужно. Не создавайте себе проблем. И не заставляйте меня. Пожалуйста.

В её голосе не было упрёка. Было спокойное принятие того, что между нами – не просто риск, а груз, который она готова нести сама. Я почувствовал горечь: обещание ночи и тихая готовность её отдаться ради моей чести – это было болезненно. Но я не стал давить.

– Хорошо, раз ты просишь, – внутренне разочарованный, я уступил и отошёл. Принц не должен упрямо тянуть за ту нить, что может порвать его судьбу. – Но не думай, что я забуду о тебе.

Вечером меня тянуло уйти в сад. Ночь была прозрачной, и шаги по гравию звучали менее официально, чем шаги по шаткой лестнице государственности. Я брёл по аллеям, не зная, куда ведут мои ноги, пока не услышал голоса у старой беседки. Скрывшись в тени ажуры, я увидел её – Аполлинария стояла перед креслом, в котором сидел отец. Разговор их был тихим, но понятным даже издалека.

Она говорила спокойно, как всегда, приветливо:

– Я желаю вам счастья, государь. И принцу Александру – счастья и стойкости в новом этапе. Ему может быть непросто, но я уверена, что он со всем справиться.

Её слова были просты и искренни; они не требовали украшений. Король – мой отец – улыбнулся ей по‑отечески, и в этой улыбке было неофициальное тепло, которое редко показывалось при дворе. Его голос стал мягким, почти ласковым:

– Ты всегда была добра, девочка. Береги себя. Последующие дни будут тяжелыми для нас всех.

Он встал, подошёл ближе и поднял её руку в лёгком жесте, словно проверяя, не замёрзли ли пальцы. В его взгляде я увидел теплое расположение, которое не скрыть. Он поманил её сидеть, на мгновение сказал что-то шутливое, а потом мягко отправил её спать. Она поклонилась и ушла так же тихо, как пришла.

Я стоял в тени и слушал, как его слова к ней звучали не как приказ властителя к низшей, а как признание личности. В груди пробежала надежда – холодная и отчаянная: если король, мой отец, испытывает к ней тёплые чувства, может быть, у нас есть шанс? Не обещание света, но возможность защиты, возможность изменить ход событий хотя бы немного.

Но я понимал и другое: даже если отец благоволит, мир придворных обязательств останется прежним. Надежда – лишь слабая искра. Всё, что я мог сейчас сделать – хранить эту искру и держать её в тайне.

Я вышел из тени, чувствуя, что решение Аполлинарии – правильное и мучительное одновременно. И в этом повороте судьбы появилась новая, осторожная надежда: может быть, её доброта и моё положение найдут какой‑то путь, который не будет прямо разрушать нас обоих.

ГЛАВА 16. Шелковая тишина

Я учуяла запах роз раньше, чем услышала смех – тонкий, отрешённый, такой же выхолощенный, как и улыбка леди Элизабет в зеркало. Она сидела на высокой кушетке, вся в белом и жемчуге, её руки не дрожали, а я держала букет и думала о том, как сильно дрожит моё сердце от другого чувства, о котором я никому не смею говорить. В комнате пахло шифоном, съёживающимся под горячими лампами, и воском свечей, которые должны были придать празднику святость.

Я поправляла складки на платье, протирала от пыли нитки жемчуга, вставляла невидимые шпильки, чтобы корсет сидел безупречно. Каждое движение должно было быть незаметным – такова была моя работа, и в этом одиночестве за спиной леди я училась прятать своё тело и свои чувства. Боль в животе пришла ко мне несколько дней назад тихой, как холодный голос, но сегодня она была особенно настойчива – как будто кто-то внутри пытался вырваться наружу. Я сжимала зубы, не позволяя лицу выдать слабость: служанка не плачет при госпоже.

– Ты смотришь на меня слишком долго, – сказала леди Элизабет, не оборачиваясь. Она играла с подвеской на груди, смотря на себя в зеркале. – Что у тебя на душе, Аполлинария?

Я хотела спросить, любит ли она принца Александра. Это слово горело у меня на губах, и я не знала, почему оно вдруг стало важнее всего на свете. Может, потому что мысли о любви – это то, что отделяет людей от своих ролей: быть не просто леди или служанкой, а кем-то, кто может выбирать.

– Леди, примерка ещё не закончена, – ответила я уклончиво, заранее зная, что правда найдёт себе иное время, если найдёт вовсе.

Но вопрос вырвался сам собой. Я чуть наклонилась, чтобы поправить шлейф, мои пальцы дрогнули, и я спросила тихо, почти шёпотом:

– Вы любите его, правда?

– Кого? – не поняла Элизабет.

– Принца. Александра.

Элизабет посмотрела на меня с лёгкой усталой насмешкой. В её взгляде не было злости – только спокойное, отстранённое знание собственной выгоды.

– Любить? – тихо рассмеялась она, бросая в воздух слово, словно пуговицу, которую можно отдать кому угодно. – Я не знаю хочу ли себе его любви. Брак – это роль, Аполлинария. Роль, которую я сыграю без возражений. Мне не нужны чувства, мне нужна свобода выбора того, чем я распоряжаюсь: своим именем, своим будущим, своей безопасностью. И богатсвом, которое я получу.

Её смех был лёгким, как серебряная ложка по фарфору, но я почувствовала внутри вспышку, которую позже пойму как гнев. Это было не к ней – не совсем. Это было как удар по самому корню: кто дал этим женщинам право торговать сердцами? Но я промолчала. Нахлынувший гнев застрял где-то в глотке потому что место моего голоса было низко – между полированными ботинками и готовыми платьями. Служанка не спорит со своей госпожой.

– А почему ты вдруг спросила меня об этом? – поинтересовалась она, когда я только-только надела на нее платье.

– Просто хотелось узнать, – я прикусила губу. – Вы…очень красивая женщина.

– Благодарю, – она улыбнулась, но ее голос оказался совершенно сухим.

Когда примерка окончилась, и за окном почти стемнело, я отправилась убирать за ней комнату, подбирая с пола маленькие золотые осколки бус и мысли, которые нельзя было никому рассказать. Боль в животе усиливалась, становилась тупой и постоянной – как будто кто-то плотно зажал внутри меня нитку, из которой вот-вот выскользнет что-то тёплое и чуждое. Временами приходило головокружение: мир накренялся, стены клонились, и я держалась за край стола, чтобы не поскользнуться.