Poli Sa – Власть денег (страница 21)

А позже, когда смена шла на спад, она «случайно» оказалась рядом, пока я мыла бокалы. Ее рука легла мне на бедро, чуть выше колена, будто поправляя невидимую складку на моем черном платье. Пальцы впились в ткань - и в кожу под ней - с холодной, цепкой силой.

- Ты слишком напряжена, Ангелина, - прошептала она, и ее дыхание, пахнущее дорогим кофе и ментолом от сигарет, коснулось моей щеки. - Это видно. Клиенты чувствуют скованность. Расслабься. Или подумай, на своем ли ты месте.

Она отпустила меня и отошла, оставив на коже жгучее, унизительное пятно от прикосновения. Это было не сексуально. Это было актом доминирования. Напоминанием: «Я здесь хозяйка. Твое тело, твое место, твое спокойствие - все это в моей власти».

Я не сказала ни слова. Не пожаловалась Сене, который в тот вечер ловил мой взгляд с немым вопросом. Жаловаться - значило признать, что ее тактика работает. Что она меня достала. Что тот самый «сбой», случившийся две недели назад, сделал меня уязвимой, и теперь трещина расходится, как паутина, по всему моему профессиональному фасаду.

Я просто затянула потуже воображаемые шнуровки на своей броне, вправила на лицо маску безразличия и продолжила работать. Но внутри что-то ныло тупой, постоянной болью. Как заноза, которую нельзя достать, не разорвав все вокруг.

Мысль поговорить с отцом пришла не от отчаяния. Она пришла от усталости. От этой изматывающей, тихой войны на истощение. Я была его дочерью. Его кровью. В его интересах было, чтобы его заведение работало как часы, а не как арена для мелких интриг его любовницы. Я решила подойти к вопросу логически, как он сам любил: изложить факты, показать риски, предложить решение. Без эмоций. Как отчет.

Я выбрала время между обедом и вечерней подготовкой, когда он обычно бывает в своем кабинете. Постучала. Его «войдите» прозвучало отстраненно, будто из-за толстого стекла.

Он сидел за массивным столом из темного дерева, уткнувшись в какие-то бумаги. На столе - ни одной лишней вещи, только компьютер, папки, дорогая ручка и серебряная рамка с фотографией мамы. Та самая, где она смеется, зажмурившись от солнца. Он никогда не ставил туда фото со мной. Или с Ирен.

- Пап, можно тебя на минуту? - спросила я, останавливаясь на пороге.

Он взглянул на меня поверх очков, потом на часы на стене. Вздохнул. «Минута» в его понимании - это ровно шестьдесят секунд.

- Входи. Садись. Что случилось?

Я села на краешек кожаного кресла для посетителей, выпрямила спину. Сложила руки на коленях, чтобы они не дрожали.

- Речь об Ирен, - начала я четко, как отбарабанивала заученный текст. - Ее методы управления персоналом становятся контрпродуктивными. Она создает ненужное напряжение, которое влияет на работу. Вчера был инцидент с сиропом, который

- Сироп? - он перебил меня, сняв очки и отложив их. Его взгляд, привычно-усталый, скользнул по мне, не задерживаясь. - Лина, Ирен - профессионал с безупречной репутацией. Она выстроила работу «Ночи» так, что прибыль выросла на восемнадцать процентов за квартал. Она требует дисциплины. А дисциплина редко бывает комфортной.

Он говорил так, будто цитировал деловую статью. Без интонации.

- Это не про дисциплину, - попыталась я, чувствуя, как холодная злость начинает подниматься откуда-то из живота. Я давила ее. Нужны факты. - Это про целенаправленные действия, которые мешают

- Целенаправленные? - он фыркнул, потер переносицу. - У тебя есть доказательства? Свидетельства? Или это - он сделал паузу, и его взгляд наконец-то встретился с моим. В нем не было ни отцовской теплоты, ни даже начальственной строгости. Была легкая, утомленная брезгливость, - женские дрязги? Ревность, может быть?

Слово «ревность» ударило, как пощечина. Оно было таким дешевым, таким предсказуемым. И таким чудовищно несправедливым.

- Ревность? - мой голос срывался, но я с силой выровняла его. - К чему? К ее должности? К тебе? Пап, она делает мне подножки на ровном месте, и ты думаешь, мне просто скучно?

Он откинулся в кресле, сложив руки на животе. Привычный жест - «я выслушал, теперь моя очередь».

- Лина. Ты моя дочь. И я дал тебе работу. Хорошую работу. Но это не дает тебе права диктовать условия или очернять человека, который приносит этому месту реальную пользу. - Он говорил медленно, растягивая слова, будто объяснял что-то очень глупому ребенку. - Если тебе тяжело, если атмосфера тебе не подходит может, тебе стоит подумать о другом месте? Меньше стресса. Ты же умная девочка, могла бы пойти учиться, наконец. Или я могу договориться о стажировке в офисе наших партнеров. Без этих твоих татуировок и ночных смен.

Каждый его удар был точен и безжалостен. «Диктовать условия». «Очернять». «Другое место». «Умная девочка». «Татуировки».

Он предлагал не помощь. Он предлагал капитуляцию. Уйти. Сдать позиции. Признать, что Ирен выиграла, даже не вступив в открытый бой.

Во рту пересохло. Вся моя логичная, выверенная речь рассыпалась в прах. Осталась только голая, колющая боль.

- Так что, - выдохнула я, и голос был чужим, плоским, - ты веришь ей. А не мне.

Он снова вздохнул, раздраженно. Потерял еще минуту из своего графика.

- Я верю фактам, Лина. И факты говорят, что Ирен - ценный актив. А ты - его взгляд снова скользнул по мне, от филина на предплечье до, вероятно, слишком усталого лица, - ты эмоционально нестабильна в последнее время. Может, тебе и правда нужен отдых. От всего этого.

Это был не совет. Это было указание. И приговор.

Я поднялась. Ноги были ватными, но я не позволила им дрогнуть.

- Понятно, - сказала я. Больше не было слов. Все они остались там, в этом кабинете, раздавленные его холодной, железной логикой. Логикой, в которой дочь была менее ценным активом, чем любовница, приносящая восемнадцать процентов прибыли.

Я вышла, прикрыв за собой дверь беззвучно. В коридоре было прохладно и пусто. Я прислонилась лбом к прохладной стене, зажмурилась. Нельзя было плакать. Слезы были бы еще одним доказательством моей «эмоциональности» и «нестабильности». Их он бы с облегчением принял как подтверждение своей правоты.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Внутри все было пусто и холодно. Как в его кабинете. Как в его взгляде.

Надежда рухнула. Не на помощь, а просто на понимание. На минимальную, отцовскую солидарность. Ее не было. Никогда, кажется, и не было. Были только «активы», «проценты» и «девочка», которую нужно было упаковать в удобный, презентабельный конверт. А раз я в этот конверт не влезала, мое место было в другом месте.

Но я не уйду. Черт возьми, я не уйду. Уйти - значило дать им обоим то, чего они хотят.

Я расправила плечи, стряхнув с себя невидимую пыль его равнодушия. Броня треснула еще сильнее, но я буду носить ее, даже если она врежется мне в кожу осколками. Потому что другой защиты у меня не осталось.

Работа в следующие дни превратилась в хождение по минному полю. Каждая смена - проверка на прочность. Ирен не повторяла трюк с сиропом. Она стала изощреннее.

Вчера, например, она «заметила», что я слишком медленно обслуживаю гостей у дальнего конца стойки. Не сказала ничего мне. Подозвала Сеню и начала отчитывать его - громко, на виду у ползала - за «недостаточный контроль за скоростью работы на участке». Сеня, обычно невозмутимый, пунцовел от бессильной ярости, но молчал, сжав кулаки под стойкой. А я стояла в трех метрах и чувствовала каждый ее удар по нему, как по себе. Она била не по мне. Она била по моему единственному союзнику. И я ничего не могла сделать.

Именно после этого я впервые почувствовала на себе другой взгляд. Катерина.

Она стояла у входа в подсобку, с планшетом в руках, и наблюдала за этой сценой. Не с осуждением Ирен и не с сочувствием к Сене. Она смотрела на меня. Ее взгляд был тяжелым, аналитическим. Как будто она пересчитывала что-то. Не ошибки в работе. Что-то другое.

С того дня Рина стала появляться рядом чаще. Казалось, случайно. Проверяла запас льда именно на моем участке. Спрашивала не о коктейлях, а о странном: «Выспалась?», «Не болит ли голова?», «Чувствуешь ли ты себя достаточно сосредоточенной?». Вопросы звучали как забота менеджера о самочувствии персонала, но в ее ровном, лишенном тепла тоне было что-то иное. Испытание. Оценка.

Однажды, когда я вытирала уже идеально чистый бокал в сотый раз, пытаясь унять дрожь в руках после очередной пассивно-агрессивной ремарки Ирен, Рина подошла совсем близко.

- Ангелина, - сказала она тихо, так, что слышала только я. - Ты уверена, что тебе комфортно в этой униформе? Не слишком ли откровенно?

Вопрос был таким неожиданным и выходил так далеко за рамки ее обычной деловитости, что я на секунду замерла. Я посмотрела на нее. В ее глазах не было ни намека на похотливый интерес или женскую солидарность. Был холодный, клинический интерес. Как будто она изучала реакцию подопытного на раздражитель.

- Это рабочая одежда, Рина, - ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - Как у всех.

- Конечно, - кивнула она, но ее взгляд скользнул по открытой спине, по линии платья на бедрах. - Просто кажется, что тебе неловко. Это может отвлекать гостей. От профессионализма.

Она ушла, оставив меня с ощущением, что меня только что раздели догола и занесли в какую-то странную ведомость. Что она ищет? Слабину? Признак непрофессионализма? Или что-то еще, чего я не понимала?