Поли Рекондита – Арка (страница 8)

Ханна надулась.

– Все равно.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать один, – буркнула девушка.

– Самый возраст для вечных развлечений и свиданий. Ты была на свидании хоть раз?

– Была.

От неожиданности у Альберта округлились глаза.

– И кто же этот загадочный юноша? – шутливо вопросил он.

– Ларри Кинг. Он сам меня позвал, прямо по телевизору, когда я в детском доме смотрела с остальными «Ларри Кинг шоу».

Наученный опытом, Шнайдер не стал спорить. Да, он в расцвете сил, популярен… Девочка могла влюбиться. Правда, Кинг слишком взрослый, почему она выбрала именно его?

– Не слишком ли он для тебя взрослый?

– Он такой же, как и я. Его фамилия Зайгер. Еврей. И сын иммигрантов.

– А что случилось с твоими родителями, Ханна?

– Я не знаю.

– Я правда сочувствую тебе. Жаль, что так случилось.

– Не стоит. Я по ним не скучаю.

Снова обняла колени костлявыми руками в родинках. Психоаналитик разглядел обгрызенные ногти и старый шрам на левой кисти. Альберт вправду проникся сочувствием к девушке, чего нельзя было сказать о Коуле: тот, кажется, вообще не умел сопереживать и интересовался состоянием пациентов только из-за того, что так предписывал ему статус врача.

– Мне очень жаль, – искренне повторил Альберт. Ханна слегка улыбнулась.

– Это меня собака покусала, – пояснила она. – Я не помню, какая именно, мне однажды просто рассказали в детском доме. Это было еще до того, как я туда попала. Мне там было очень плохо: надо мной издевалась директриса. Она унижала меня то за «неопрятный вид» (хотя я всегда причесывалась и заправляла рубашку), то за то, что я много съела. На меня клепали доносы, портили мне вещи, били. Эмму тоже травили в приюте, но не так, как меня. Надо мной прямо издевались… И все из-за того, что я еврейка. Говорили, что у меня горбатый нос и дед мой – немытый Рабинович. Называли меня грязной. Вы не знаете, что это.

«Историю из жизни рассказывает. Уже вторую. И еще про Эмму добавила. Неужели, расположил?.. Коул так быстро проспорит».

– О, это ужасно! А Эмме ты рассказывала эту историю?

Ханна неожиданно повернулась к психоаналитику и с тревогой взглянула в его светло-голубые глаза.

– Она меня не слушает. Все течет сквозь ее пальцы.

Помолчали.

– Почему Эмма любит воровать, как думаешь?

– Она говорит, что всегда чего-то недостает, но вокруг одни вещи, и приходится брать вещи.

– А чего же она на самом деле хочет? – дружелюбно выведывал Альберт.

Ханна задумалась, поскребла обкусанными пальцами подбородок. Часы-блюдце на стене показали полдень.

– Время. Ей нужно время. – Ханна тоже покосилась на часы. – Я бы никогда воровать не стала, но я мирюсь с ее привычкой. Как-то она отобрала шелковые красные ленты для волос, отвязала прямо с прически у какой-то девочки в детском доме, когда был День Благодарения. Ее за это поколотили девочки из ее комнаты. Потом порылись в шкафу и нашли чужие шпильки, помаду и складной скаутский ножик. Ножик был ее.

«Третья история», – промелькнуло в голове психоаналитика. Он понял, что расположил к себе девушку сочувствием, на которое его коллега был не способен. Он был слишком строг с пациентами, а Альберт показал, что можно иначе.

Помолчали.

– Эмме, должно быть, сейчас очень тяжело, – сказал Альберт.

– Она выживет. У нее нет выбора.

– Неплохо ей помогают врачи, так?

– Глупый вы. И доктор Петерсон глупый.

Психоаналитик опешил.

– Ну что же ты так, – начал он мягко, – мы пытаемся вам помогать. Доктора не могут навредить, это наше первое правило.

Внезапно Ханна Розенфельд сравняла свое вытянутое личико с лицом психоаналитика, по-генеральски раздавшись в плечах. В серых глазах сверкали молнии. Девушка сжала зубы, а затем перешла на крик:

– Не можете навредить? Это наглая ложь! Я стала после этих опытов хуже слышать все, кроме песнопений! Да кто вы такие, чтобы с нами проводить чертовы опыты?! Гребанные врачи, я вас ненавижу!

Джорджия сорвалась с поста, на котором подремывала, и перехватила уже заносящуюся для пощечины руку Ханны, заведя ее за спину, пока девушка изрыгала проклятия. Неизвестно откуда выбежала Бренда, стала извиняться и лебезить перед гостем, и они вдвоем с коллегой потащили лягающуюся и упирающуюся Ханну в ее палату, чтобы, видимо, там связать. «Сколько с вами ни работай диалогом – без экстренных мер никак» – думал Альберт.

Он вернулся в кабинет Коула, устроился в кожаном кресле, решил снова почитать журнал, но потом понял, что смысл предложений ускользает, чтение не идет, и крепко задумался. «С чего бы такая реакция? Паранойя? Или… юная леди истеричка? Но это понятие уже пересматривается – негоже использовать устаревшие термины. Внимания она моего избегала скорее, чем привлекала его, значит, это не в ее характере даже исходя из новых трактовок этого фрейдовского термина. А раньше вообще были инъекции крови животных и чего только не было. Она не имеет право жаловаться на процедуры: все проводят под наркозом. Нет, с этой парочкой нужно что-то предпринимать». Тень Ханны заворожила его, этот феномен должен был быть исследован физиками, но им уже был не интересен проект Коула, увы.

Эмма в полудреме грезила, и грезились ей кольца. Золотые, гигантские кольца вертелись друг в друге с невероятной скоростью, маячили в пепельно-сером небе. Звон, исходящий от них, был протяжным, ангельским, заполняющим всю черепную коробку чем-то солоновато-сладким. Это была кольцевая песнь. Они вырывали у неба свободу. Светоносные обручи звенели в такт каплям дождя. Свобода эта звенела дождевой водой, обрушивалась на землю, очищала ее от пыли. Кольца звали. Их было слишком много, и это «слишком» ощущалось как повышенное давление у гипертоника. Шепард ощущала даже запах колец: озон и чай с тимьяном. Она шла по нескончаемой дороге, дорога вилась серпантином, но девушка шла напрямик, иногда по мягкой, податливой земле. Объекты были в ярдах и ярдах от нее, и им там было самое место. Видит ли Ханна это во время ритуалов?

Кольца… Они подбирают знакомые с детства запахи… Зачем, ведь они обречены быть выше? Они безбрежно далекие. У Эммы сжималось сердце. А у них есть источник? Откуда они? Где и кем рождены? Оставляют ли они надежду на то, чтобы это узнать? Мозг девушки был переполнен чем-то, что она не могла постичь, даже сформировать в какое-то единообразное представление. Криминальные кольца. Светятся, словно их ничто земное не волнует. А Шепард волновало все земное, особенно чужое. Воровство начиналось тогда, когда череп распухал от чего-то, что было тяжело понять и даже представить, это была вязкая каша из впечатлений о чем-то аморфном, и вот она заставляла девушку брать чужое. Именно чуждость, анти-принадлежность манила ее. И кольца были чужими настолько, что манили сильнее всего, что она видела.

Замкнутость выдавала Эмму с потрохами в детском доме, где всех одиночек подозревали в мелком воровстве. Воспитатели громко кричали после доносов, иногда даже били. «Вот бы меня взяли в семью», – мечтала Шепард, как и любая сиротка. Детские дома в ее штате почти все были уже закрыты, но оставалась парочка существующих на благотворительные средства протестантской церкви. «Приюты для самых убогих, видимо», – ворчала она про себя каждое утро.

Закон Божий поэтому преподавали каждый день. Эмма не особенно хотела читать Библию, но однажды все-таки решила прочесть «Екклесиаста». «Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь», – говорит Екклесиаст. А вот у Эммы в жизни было иначе: ее голова переполнялась так, что начинала гудеть, словно колокол их небольшой церкви. Конечно, она трактовала Писание буквально. Та девочка, у которой она украла ленты, трудилась в звоннице, училась работать с колоколами, уговаривала Эмму записаться в церковный хор. «Я слышала, ты неплохо поешь? Иди в хор», – говорила она. Но Шепард сторонилась всякого взаимодействия с другими, никогда не была инициатором игр. Девочки играли в «поиск сокровищ» каждый день, но она никогда не присоединялась к ним, сидя на крашеной лавке, угрюмо плетя из бисера и периодически смотрясь в зеркальце-открывашку на свое бледное, какое-то заостренное, словно бы от голода, лицо.

А кольца все звенели, небо хмурилось. Дорога не стала прямее, идти было все так же трудно. Короткие черные волосы Шепард метались от ветра, словно напуганные птицы. Ветер был промозглым, пробирало до костей. Но ей нужно было идти дальше.

Всплеск брызгающего света на горизонте…

Эмма проснулась. В палате был еще народ: две соседки. Как там Ханна?.. Девушка силилась подняться, но в голове был туман, а руки не слушались.

– Эй, подруга, не вставай. Полежи еще. Тебе было сильно плохо.

Это была Оливия Делапорт. Эмма шутя звала ее «Ливия», а Оливия, тоже шутя, бросала – «Фобия».

– Правда? А что случилось?

– Вы с Ханной опять сидели на кровати, потом тебя на приборы, – притащили в овощном состоянии, – печально констатировала грубоватая Оливия, сидя по-турецки и теребя свою футболку с логотипом «NASA».

Шепард погрустнела.

– Не вешай нос, – ободрила ее «Ливия». – Не всю же жизнь нас тут пытать будут.

«Обнадежила», – сардонически усмехнулась про себя Эмма. Бекки всхрапнула.

– Зачем вы тут под одеялом сидите? Лично я тут, в палате, только сплю, как и все, да и то неохотно: читать я люблю больше.