Поли Рекондита – Арка (страница 10)

«Кси».

Гулкий голос Эммы вновь прозвучал в голове подруги. Тесно… Опять темно и тесно! Ханна попыталась выбраться из заточения, толкая стены вокруг себя – и наконец приоткрыла над собой крышку. Она будто лежала в гробу. Это была большая коробка, похожая на гроб. Стены впереди были белыми, вклиниваясь в мрак просветом, посреди помещения находился деревянный стол, под ним – толстый провод, подключенный, видимо, к какой-то машине за дверью. На столе что-то поблескивало. Девушка насилу отодвинула крышку коробки и выбралась наружу. Она обнаружила, что нагая. Стало холодно, босыми ногами она прошлепала до стола. Он весь был измазан в крови, на столе лежали иглы разного калибра с полыми шариками на одном из концов, болтались ремни. Позади ее коробки и чуть вправо была еще одна дверь.

Послышались шаги. Ханна постаралась как можно тише нырнуть обратно в «гроб», но ей показалось, что все равно ее попытка была слишком громкой, и они услышали. Шаги приближались; кто-то говорил на непонятном языке. Их было двое… Нет, трое или четверо. В помещение зашли гладковыбритые мужчины, облаченные в костюмы в блестках, на лицах были огромные маски-респираторы, видимо сделанные из тяжелого пластика. Мужчины вели закованного в цепи узника; его тело было окрашено в синий, зеленый и серебристый цвета, но не краской: кожа словно изменила свой цвет благодаря каким-то биологическим метаморфозам. Это было похоже на витилиго. Он был худ, под кожей сильно проступали ребра и позвоночник, длинные руки, словно у гориллы, доставали до колен. Голова была лысой, а глаза – тусклыми и болезненными. Мужчины тянули цепи, подначивая узника лечь на деревянный стол, тот повиновался им и смиренно лег на живот. Один из стражей сгреб все иглы в кучу и распределил их по углам стола, а затем переместился в один из его углов. Остальные начали осматривать провод, боясь к нему притронуться. Откуда-то из дальнего угла извлекли сложное устройство, им заканчивался провод. Свет в комнате приглушили. Три стража встали по углам стола, их глаза засияли в полумраке смертоносно; стражи стали привязывать пленника к столу ремнями, тот заплакал и принялся что-то шептать. Стражи начали втыкать исхудавшему пленнику по игле в задние части колен и локти.

Через какое-то время в одном из колен привязанного замерцал свет; свет этот был как в воздушных фонариках, словно спрятанный под кожей как под тканью. Пленник приоткрыл рот. Зажглось второе колено, а затем правый и левый локти. Один из стражей поместил аппарат на лицо пленника, квадратное устройство обняло его челюсть наподобие масок у стражей, в каждое из ушей забрались цепкие провода; устройство обнимает проводами шею, закрепляется на ней, словно опасный пришелец. Узник на столе мелко дрожал. Иглы продолжали и продолжали входить в его тело, но более-менее яркого света под кожей почти не наблюдалось. Молитва на неизвестном языке стала громче. Концы игл зарядились электричеством и начали светиться. Шарики на их концах наполнились синей, зеленой и серебристой жидкостью, стражи сняли шарики и отнесли за вторую дверь, которая находилась за «гробами». Что ищут они? Ханна почему-то вспомнила слово «алхимия», но к внешнему облику этих мужчин оно вовсе не подходило. Они скорее были похожи на киборгов: пальцы оканчивались стальными устройствами, предназначавшимися для собирания телесного сока путем откручивания шариков. Чтобы открутить один шарик нужно было с минуты две что-то колупать, а что – Ханне не было видно.

Тело измученного человека начало сиять. Предсмертная дрожь его стала такой сильной, что пришлось закреплять ремни потуже. Кожа словно плыла во мраке бурлящим многоцветием, ее мягкое полотно твердело и трескалось. Слышались какие-то технические звуки, колесики в аппарате на лице мужчины с длинными руками начали вертеться с бешеной скоростью, полыхали его огромные, ледяные, скованные изумлением глаза… Тело превратилось в вихрь: взвилось под потолок, затряслось, размахивая руками, расслоилось и распалось лоскутами, шипя и шурша. Лоскуты, словно восточные сладости, были раскиданы по столу, кое-какие лежали на полу. Они понемногу растаяли, переходя в стадию порошка. И тут же стражи принялись бережно, но быстро сгребать пепел, что остался от тела, сосредоточенно ссыпать его в огромную реторту, что стояла в углу. Провод под столом полновесно мерцал какой-то межпланетной азбукой.

Стражи ушли. Ханна решилась и выскользнула из «гроба», чтобы заглянуть в ту, вторую дверь, куда относили телесные соки. За дверью оказался неожиданно и не в меру огромный зал, отделанный лепниной и с колоннами, потолки его терялись в звездном свете, а посреди стояла арка, швыряющаяся молниями. Ханну инстинктивно потянуло в центр зала. Арка в форме поликонечной звезды зияла, втягивая в себя ветер, который летал по зале. Позади виднелась сложная машина, словно из фантастического фильма: бесчисленные кнопки, шестерни и провода… Шестерни? Казалось, что в машине смешались сразу все века; у нее были и крылья, словно созданные Да Винчи, и кнопки, как у современных огромных компьютеров, и шестерни с поршнями, будто бы времен королевы Виктории… Машина была подключена к арке.

Эти стражи… Кто они? Откуда? Что за эксперименты здесь проводят? Они хотят взломать реальность? Путешествовать во времени? Ищут ответы на какие-то загадки мира? Ветер кружил вокруг Ханны, русые волосы девушки метались. Она вплотную подобралась к арке, протянула руку… Ее душа сгустилась в точке, стянулась, словно полиэтилен. Там было что-то неизбывное, что-то фундаментальное… За аркой была Открытость.

Ханну так влекло, так невыразимо тянуло, но страх был сильнее. Она села по-турецки напротив арки и стала вглядываться в белый мрак, что был за ней. Фаза за фазой перед Ханной открывалась суть вещей, которая была вместе с тем далека и недоступна. Открывалась она будто бы для себя, а не для нее. Самораскрывались невидимые стороны объектов этого сюрреалистического мира: тени домов и существ мелькали вместе с сентенциями, состоящими из перекрещенных шурупов. Словно бы поле присутствия этих предметов расширялось до сознания наблюдателя, но Ханне было тяжело смотреть на это, что, впрочем, объяснимо, поскольку она была всего лишь человеком. Тени были пассивными, словно умирающими в своем живом диве. Они были теми самыми сущностями, которые философы находили на уровне «как таковой». Ханна чувствовала эти мысли, не мыслила ввиду их сложности, а именно чувствовала. Тени или отзвуки длились во времени, продолжались в обе стороны: прошлое и будущее. Время в арке раскрывалось из себя, сочилось непрерывно и страшно, ведь время – это самое страшное явление мира. Но это бытие времени было разомкнутым, самоотверженно показывало себя самоотверженной же созерцательнице, притом с неизвестным исходом. Этот анонимный мир арки завораживал, схематизировался наново с каждым новым выплывающим явлением, умирал и возрождался в исчезающей точке своей концентрации. Точка не была ограничена горизонтом, она сама являлась следом, который был всегда выше любого горизонта; прото-данность – вот какова была форма данности того, что носилось в Арке. Оно было возвышенным, предвосхищающим любой масштаб чувств. Мысль об этом не делила видимое и видящего, она была следом видимого и видящего, словно отпечатками волн и рук на песке. Смерть – она одна объясняла происходящее и имела хоть какой-то смысл. Освобожденное взглядом Ханны невидимое становилось по-настоящему реальным, и чем шире было невидимое, тем очерченнее осуществлялось видимое. Видимое было не самодостаточным, Ханна ощущала это. Все эти лица и значки были лишь маской невидимого и открытого. То, что было в арке, было и самостоятельным, и зависимым от взгляда одновременно: взгляд очерчивал реальную форму, в ней было заключено самостоятельное невидимое, не касающееся чьего-либо опыта. Опыт для Ханны был главным, она смотрела и видела, как невидимое становится видимым. Наброски становились полной картиной и вновь испарялись в многообразии следов или теней. Порыв, слепая возможность выхода и полная гибель выходящего, экстаз – вот что было основным в арке: все изнутри нее рвалось наружу, хотя и не в полную силу. Ханна начала думать, что это не совсем та Арка, которую ей нужно видеть, но и понимала, что видеть настоящую арку ей запрещено. Этот суррогат и так выдавал мириады идей – ей можно ограничиться им. Позиция девушки не давала объяснений, она давала лишь смутные очертания, но она и так уже успела ощутить, что перед ней изначальность, расколотая (мертвая) и одновременно живая. Все фигурки в арке были и живыми, и мертвыми, поскольку были тенями – чем-то средним.

Когда мы что-то видим в живом времени – наше впечатление становится все бледнее и бледнее, а схема этого или идея – все ярче. Но когда Розенфельд созерцала арку – она не сталкивалась с побледнением опыта, он был ошеломляюще ярким каждую секунду – поэтому она с облегчением оторвалась от созерцания: оно было слишком. Анонимность всего присутствующего в ней объяснялась так: это присутствие было лишенным видимости как иллюзии, оно было до смерти правдивым, но без индивидуальности. Лица, которые уже успели показаться, были именно теми лицами существ, которых Ханна не знала, а надписи, пусть неизвестного происхождения, манили ее как древние манускрипты – молодых египтологов. Манускрипты имели истинно египетское происхождение, но их ритуальный и религиозный смысл как бы откладывался за неимением опыта в возможную складку: египтологи же приступят к их изучению.