Поли Рекондита – Арка (страница 12)

Петерсон удивленно вскинул бровь.

– Думаешь? Но дело в том, что я уже не могу остановиться. Я не могу бросить проект, я не могу бросить их. Деньги, Альберт! Открытие принесет мне кучу денег и славу!

– Ты сделаешь только хуже, постой, – начал отговаривать психоаналитик. – Ты же понимаешь, что навредишь им?

– Да нисколько. Шепард гораздо страшнее меня, она может навредить Розенфельд этими погружениями, хотя они и важны.

– У Эммы нет ни ножа, ни пистолета, за ними наблюдают медсестры. Ты чего, Коул?

– Хорошо, надо успокоиться…

Петерсон сделал порядочный глоток кофе и перевел дух.

– Я этот твой отпуск устроил, чтобы как лучше сделать. А получилось… – вздохнул психоаналитик.

– Не вини себя. Слушай, а давай устроим всем пациентам небольшой психологический тренинг? Пусть, скажем… порисуют. Пусть нарисуют свое самое заветное желание. Не скажу, что это серьезно и профессионально, но, по-моему, очень поддерживает дух авантюризма, – предложил Коул.

Альберт согласился, и они собрали всех пациентов в гостиной за большим столом и раздали им бумагу с карандашами.

– Нарисуйте свою мечту, заветное желание. И расскажите небольшую историю, связанную с ним. У вас полчаса, – распорядился Петерсон.

Все принялись сосредоточенно рисовать, и только Эмма сидела, сгорбившись, со скорбным выражением лица.

– Эмма. – Психиатр подсел к девушке. – Что же ты не рисуешь? Неужели ты ни о чем не мечтаешь?

– Моя мечта всех убьет, – сказала Шепард. По спине Коула пробежал холодок.

– Все равно попробуй, – улыбнулся он.

Доктор Петерсон отсел от девушки, и та со вздохом начала рисовать. После того, как все закончили, Коул и Альберт приступили к тренингу.

– Бриджет, – обратился психиатр к девушке с кудрявыми волосами и носом-пуговкой, – что нарисовала ты?

Бриджет развернула рисунок, там был американский флаг, солнце и луна.

– Я мечтаю о мире во всем мире, – ответила она. – Гармонии в душах американской молодежи.

– А ты, Кристина? – спросил психиатр у Кальтенбруннер.

– Стать супермоделью и печататься в модных журналах, – сказала шестнадцатилетняя девушка – самая младшая из пациентов.

– Дэвид? Фрэнк?

– Я мечтаю основать рок-группу, – поделился Дэвид. – Путешествовать по миру и сколачивать бабки.

– Стать ученым-химиком, – рассказал Фрэнк. Сидевшая рядом с ним Эмма улыбнулась.

– А ты, Ханна? – неожиданно спросил у Ханны Альберт.

На рисунке Ханны был зачеркнутый ключ.

– Никогда не знать ответов, которые не могу понять.

– Вот видишь, – шепнул Альберту на ухо друг, – интеллигентная особа.

Тень Ханны довольно долго отбрасывалась на ковер и прожгла в нем зеленый рисунок. Все обратили на это внимание, но ничего не сказали.

– А Эмма что нарисовала? – Марк попытался взглянуть на рисунок Эммы, но та его прятала.

– Эмма, – обратился к ней доктор Петерсон, – поделись с нами своей мечтой.

Девушка со вздохом развернула рисунок. На нем была арка, за которой сияла звезда.

– Я хочу, чтобы все вы оказались там.

Доктор Петерсон глядел на арку со звездой, размышляя о том, что Шепард стоит прописать дополнительную дозу галоперидола. Альберт изучал рисунок как человек, учившийся в художественной школе и поэтому понимающий, что Эмма рисует невероятно.

– Ты училась рисовать в детском доме? – спросил он.

– Да, – был ответ. – Я самоучка.

– Должен сказать, что у тебя талант, – искренне похвалил девушку Шнайдер.

Эмма промолчала. Часы на стене пробили полдень.

Остальные поделились своими рисунками, и тренинг закончился воодушевляющей речью Петерсона о том, что нужно беречь свою мечту. Он оставил пациентов играть в бридж до обеда, и вместе с другом отправился в свой кабинет.

– И что думаешь насчет Шепард? – спросил Коул.

– Рисует потрясающе. Даже не скажешь, что низкий балл по Айзенку… Ладно, связи здесь особой нет. Я хочу сказать, что ты зря о ней так отзывался. Она правда талантлива. Жаль, что оказалась в психиатрической больнице, а потом здесь. Отпусти их…

– Ты к ним слишком мягок, – заключил Коул, словно не слушая друга. – Тренинг я затеял, чтобы побольше узнать о том, что в душе у Шепард. Она совершенно мне не дается… Ты понял, что она нарисовала?

– Нет, но вроде бы вы расшифровали пятидесяти пяти конечную звезду, возможно, Эмма нарисовала именно ее. А арку расшифруете потом: к вам поступают очень разные символы. Эмма с Ханной разговаривали об этом, но я так и не понял, что за арка и что за существа.

– А эта странная зеленая тень у Ханны Розенфельд? Что ты как гость думаешь? – спросил Коул.

– Понятия не имею, что с ней делать. Главное – девочке она не вредит.

Они сидели с задумчивыми лицами. Из кондиционера хорошенько дуло, так, что было даже прохладно. Пациентам было бы интересно узнать, что там на улице. «Они не видели солнца уже много месяцев», – твердил про себя Петерсон. – «Им нужно выйти на улицу, но я не могу их отпустить! Они воспользуются шансом и сбегут, и мой проект полетит к чертям собачьим… Нет, их нельзя выпускать! Нельзя говорить им, что сейчас теплая осень, иначе поднимут бунт». Но мысли в голове доктора менялись очень быстро, и вскоре он стал задумываться над тем, что пациентам и правда нужно погулять.

– Ты хотя бы выпускай Ханну и Эмму немного походить по лесу, под охраной конечно, – словно угадав мысли друга, сказал Шнайдер. – Они здесь самые несчастные, согласно моим наблюдениям.

– Они где-то во тьме. Им нужно солнце. Им нужно солнце, – словно в бреду повторял Петерсон.

С дрожащими руками Коул отправился к пациентам, которые все еще играли в бридж, и отозвал Эмму и Ханну.

– Хотите на воздух? – спросил он шепотом.

– На воздух? А можно? – широко улыбнулась Розенфельд.

– Можно, только вам двоим.

Девушки надели уличную обувь, к которой не притрагивались уже, должно быть, дольше, чем полгода, и протопали за доктором на задний двор клиники, спустившись с четвертого этажа на первый. Теплый воздух приятно обдал лица Эммы и Ханны, в ноздри им ворвался запах осени. Деревья были зелеными, небо – ярко-голубым, а солнце гладило бледные от его отсутствия лица. Девушки сели на траву, Ханна пригладила свою длинную шерстяную юбку. Доктор Петерсон расположился с ними рядом.

– Эмма, тебе нравится на улице? – спросил он.

– Не знаю, мне все равно, – хрипловато ответила Шепард.

– Почему ты так безразлична к миру? – задал вопрос доктор.

– Потому, что мир безразличен ко мне.

– Неправда.

Эмма взглянула в глаза Коула и увидела в них что-то странное, ускользающее. Он уже, кажется, забыл о первом дне, когда познакомился с ней в другой клинике, откуда ее убрали как неизлечимую. «Эксперимент?» – спросила ее лечащая врач. – «Берите, она все равно никогда не придет в себя».

Ярко-аквамариновое небо с мягкими, уютными перышками облаков опрокидывалось на поляну, а у девочек захватывало дух от того, что они наконец оказались снаружи.

– Почему это вы только нас выпустили? – спросила Ханна. – А как же остальные?

– А что тебе до них? Вы – особенные, девочки. Поэтому вот вам привилегия.

– Что-то вы подозрительно добрый, – покосилась на психиатра Эмма, протирая сонные глаза. – Это ваш друг вас надоумил?

– Ты – не следователь, не подозревай меня, – отшутился доктор. – Мой друг к вам очень добр, даже чересчур, но эта идея пришла ко мне сама. Вы правда давно не видели мира. Я, должно быть, не прав, что прячу вас. Вы прячетесь от мира в целом из-за своих диагнозов, а я еще и дополнительно закрыл вас в бункере.

– Тогда выпустите и других, – взмолилась Ханна. – Они тоже хотят дневного света! Пожалуйста…