Поли Рекондита – Арка (страница 13)

– Хорошо, посмотрим на ваше поведение, – скептически произнес психиатр.

Девочки вернулись в гостиную, но решили разойтись по палатам и отдохнуть перед обедом от впечатлений, к количеству которых они не привыкли: выход на улицу для них, запертых на многие месяцы, было настоящим приключением. Ханна рухнула на кровать и тут же задремала, а Эмма лежала на полу головой под кроватью и ковыряла обивку матраса. Игра всем надоела, Оливия кончила читать книгу и лежала в палате, смотря в потолок.

– Где вы были? – вдруг спросила она.

– На улице.

Девушка чуть не подскочила на месте.

– Серьезно? Я тоже хочу, да и остальные хотят тоже! С чего бы Петерсон такой добренький?

– Не знаю, сказал – мы особенные. Но Ханна попросила и за вас.

«Ливия» тяжело вздохнула. Она скучала по семье, особенно по отцу и тетушке. Тетушка любила походы; однажды они посетили горы в Колорадо, и там Оливия вывихнула ногу, споткнувшись о корягу. Девушка вспоминала этот день, вспоминала сплав по реке, окруженной каньонами медных оттенков, рваные облака, сквозь которые, как сквозь марлю, процеживались золотистые лучи. Скоро ли она окажется дома?

Позвали на обед, и пациенты поплелись в столовую. Работники раскладывали тарелки с едой, а члены «клуба Электрошок» молча стояли в дверях.

– Я хочу быть похожей на Клаудию Шиффер, – поделилась Кристина Кальтенбруннер с Бекки Блэквуд. – Стану постарше, – покрашусь в блондинку.

– Ты легкомысленная, – пожурила ее Блэквуд. – Я вот на ученых равняюсь, а не на звезд с обложки. Ученые делают важные открытия, и вообще они очень умные.

– А еще умеют использовать электрический ток и проводят эксперименты на животных, – вмешалась Бриджет. – Это бесчеловечно.

– Согласен, – вставил долговязый Джимми Уоррингтон, молчаливый парень лет восемнадцати. – Оплот США – не наука, а вера. Нас объединяет Христос. Линкольн…

– Линкольн не верил в Бога, – перебил его Фрэнк, который был гораздо старше Джимми.

– Верил! Он был баптистом при рождении, потерял сына во время войны, а потом, благодаря влиянию пастора Гурли, вернулся к Богу, – настоял Джимми.

– Он фаталист и деист, он не дружил с церковью, – возражал Фрэнк.

– Да что ты знаешь! – махнул на него рукой Джимми. – Во второй инаугурационной речи он упомянул Бога четырнадцать раз! Это была проповедь!

– Ладно, мальчики, не ругайтесь, вы как два сорокалетних мужика за пивом, – высказала свое «фи» временами вульгарная Кальтенбруннер.

Накрыли на стол, и все расселись по своим привычным местам. За столом Ханны и Эммы были соседки Эммы – Бекки и Оливия. Ребекка вгрызалась в куриную ножку, словно была из гетто, а «Ливия» ела не спеша, аккуратно, стараясь не пачкать руки. У Эммы и Ханны не было особенного аппетита и обедали они с ленцой.

После обеда всех снова повели на измерения. Петерсон вновь позвал своего друга. Всех привязали к кроватям, усыпили и надели шлемы. Шнайдер всматривался в графики и столбцы, Коул разъяснял ему тонкости измерений глазных структур.

– Этот показатель – активность головного мозга. – Психиатр ткнул пальцем в какой-то столбец. – А этот – активность кристаллика. Особенно активны орбито-фронтальная кора и префронтальная кора, а это значит, что там происходят какие-то эмоциональные и интеллектуальные процессы. Активность префронтальной коры у Шепард после ритуала не особенно возрастает, а вот у Розенфельд сегодня показатели невероятные. Мозг в шоке от такого стресса – уж не знаю, чем он вызван – и посылает сигнал об истощении. Поэтому все они часто сразу же после опытов падают в кровати. Но сегодня что-то изменилось: Шепард в состоянии нормы. Ты видел ритуал?

– Видел.

– Они опять плакали и кричали?

– Нет, были даже веселее прежнего. Ну, мне так показалось, – сказал Альберт.

– Странно… Что они еще говорили? – Спросил психиатр.

– Эта Эмма сказала, что больше не переживает за свою подругу потому, что она видела какие-то арку и звезду, или что-то вроде того. А! Нет, арку и кольца. И что это все могло бы значить?

– Не знаю, посмотрим… Эрик, что там?

Работник активно что-то печатал.

– Так-с, так-с… – бубнил он. – Смотрите.

Пациенты замерли на койках, словно памятники. На экране были два кольца, одно в другом под косым углом.

– Ничего себе! Это не те кольца? – Коул подбежал ближе к компьютеру. Он принялся интенсивно жать руку работнику, тот был слегка обескуражен, но не расцеплял рукопожатие. Потом Петерсон вперил взор в экран и так стоял минут десять. Альберт почувствовал себя неловко, подошел к ним поближе и принялся мягко отводить друга от колец.

– Ты так совсем с ума сойдешь… Брось ты это дело, Коул. Брось… Расслабься…

– Я адекватный, – отмахнулся психиатр. – Я – врач. Разве врач может быть безумцем?

– Ладно, не буду спорить.

Пациенты медленно просыпались. Они были похожи на тряпичные куклы, которых шили неумелые мастера. Вялые, с текущей слюной, которую подтирали медсестры, они шли по своим палатам. Бриджет плакала. У Джона болела голова, Оливию тошнило. Медсестра в кургузой форме поднесла к ее рту стакан с водой, девушка отпила пару глотков – и ее вырвало на пол.

Эмма была отчуждена, ей не хотелось ни пить, ни разговаривать, ни даже смотреть. Она шла с полуприкрытыми глазами до своей кровати. Шепард – единственная, кто привык к исследованиям и не ждал их как апокалипсиса. Это была рутина, бьющая по позвоночнику и застаивающаяся в ногах. Эмма заснула почти сразу после того, как голова коснулась подушки.

Она видела, как шла по лестнице в небо, и колоссальный ангел в самом конце, на последней ступени, вязал одеяло из сахара. Сахарные иглы находились под лестницей, ими усеяна, словно пиками, вся земля. Морозная свежесть игл укалывала задубевший воздух, вершины их светились из-за того, что отражают лучи, бросаемые ангелом на землю. Грешные иглы. Кружево из сахара покачивалось, спицы бежали, словно печатали эти узелки, тонкие линии выводились в открытом пространстве. Белое… Небо было лазурным, ангел парил и пел, сплетая нити голоса и сахара в единстве блаженства. Это движение кружева было движением добра и прощения. Исцеляющее одеяло. Девушка начала подниматься, но ангел был тем дальше, чем ближе, как ей казалось, она подбиралась к концу лестницы. «Не дойдешь, известняк», – пронеслось мимоходом где-то на задворках сознания.

– Завещание, – пропел ангел.

Эмма хотела что-то спросить – но обнаружила, что немая.

– Смертная убьет смертных. Твоя сила не могущественней силы арки и колец. Ты просто принимаешь ее. Скоро ты скажешь им свои последние слова. Скоро ты станешь аркой.

Девушке захотелось плакать. Она упала на колени – и внезапно провалилась в какой-то тоннель. Тьма вилась вокруг, все затягивала в себя, а потом девушка вылетела из тьмы на яркий свет. Впереди был трамплин, а за ним – горы и горы, а на горах сидели, ухватившись за вершины, полупрозрачные великаны-ангелы. Они звали ее, звали, напевая что-то. Потом было видение шестнадцатиконечного креста, на котором будто бы лежала Эмма. Вспышка света на горизонте…

Эмма проснулась. Она протерла глаза. Бекки и Ливия спали. Эмма перевернулась на другой бок и заснула вновь, теперь уже без сновидений.

Всех разбудили на ужин. Эмма Шепард неожиданно ощутила себя свежей и отдохнувшей и с легкостью поднялась с постели. Комнаты и коридор были словно прозрачны, их контуры были четкими и мягкими одновременно. В глазах бегали какие-то мушки, пространство было словно нарисовано пуантилистами. Эмма прошла мимо ванной – и ощутила, что скоро будет надо. Ханна плелась где-то в хвосте, понурая и вялая.

Поедая сосиски, Эмма думала о том, что тени пугали ее с детства. Тень словно больше, чем ты сам. Ее всегда пугал размер, пугало пространство, структуры и острия. А еще она начала бояться Бога. Ангел во сне твердил что-то о смерти, рассыпался в мрачных словах. Разрушить ограду означало приговорить себя к страданию, узнать означало ослепнуть. Щелкнуть выключателем – и забыть о зрении. Эмма начала бояться выключателей, обходила их десятой дорогой.

– Эй, ты чего шатаешься? – спросил у нее Фрэнк, когда все уже подошли к столовой. – Тебе плохо?

– Все нормально, просто в голове слишком громко поют.

После ужина трое человек принялись играть в карты, остальные разбрелись по палатам. «Надо» было все сильнее, и Эмма, належавшись, в тревоге отправилась к Ханне.

– Пошли ко мне под одеяло.

Ханна кое-как разлепила веки.

– Не хочу!

Впервые Эмма Шепард слышала отказ. Она немного опешила, но собралась с силами и спросила:

– Почему?

– Да потому, что ты меня достала уже! Я так устала – ты не видишь этого?!

– Ну и глупая жидовка! Круглая дура! Задумала против меня что-нибудь? Смотреть противно!

Ханна Розенфельд в момент изменилась в лице, кинулась на Эмму и стала ее душить. Путешествия утомили ее сердце, оно сжалось до размеров атома, скукожилось, словно урюк, и просило его не беспокоить. Гнев поднялся в девушке быстро: она была очень вспыльчивой, хотя показать это ей довелось лишь в приюте: она набросилась с воплем на мальчика, который дразнил ее «грязной жидовкой». Все только смеялись, наблюдая за тем, как Ханна пытается придушить обидчика, а тот со всей силы ударил ее ногой в живот. Она упала, задыхаясь. Этот случай Ханна не рассказывала даже Эмме.