Поли Рекондита – Арка (страница 15)

Снова приборы, снова инъекция, снова шлемы.

– Альберт, помнишь кольца? Этот символ проще, чем остальные, так почему он появился после сложных? Ума не приложу! – жаловался психиатр. За ним на мониторе высвечивались точки, готовящиеся изобразить новую фигуру. Психоаналитик наблюдал за ними.

– Коул, твои эксперименты негуманны. Оставь детей в покое, пусть поживут: им и так от природы досталось, а ты еще наподдал.

– Осуждаешь меня? А ты сам, когда мы встретились в общей компании, не говорил, что обожаешь загадки? – возразил на это Петерсон.

– Вообще-то я имел в виду судоку, – поправил его друг. – Я отлично его разгадывал, а еще играл в шахматы. Ну, ты знаешь. А еще сознание. Сознание – самая большая загадка из всех существующих на земле. Психоанализ – тонкая работа, ты бы тоже мог поучиться…

– Поучиться у тебя? – кипятился Коул. – Извини, но я все-таки ученый и медик. Жизнь научила не отступать.

На заднем фоне вырисовывалась греческая буква «Омега», вписанная в круг. Через пять минут – с расходящимися от нее лучами, которые перекрещивались с линиями круга. Лучей было шестнадцать.

– Посмотри, шестнадцать! Их столько же, сколько крестов! – в восторге восклицал ученый.

– И ты до сих пор не знаешь, что это значит, – развел руками гость.

– Главное – что они есть! Рисунок более сложный, чем кольца, но более простой, чем шестнадцатиконечная звезда… Я не вижу логики…

Коул заходил вперед-назад, пощипывая свою треугольную бородку.

– Логика… За всем этим стоит какая-то логика… Но какая?

– Эй, успокойся. Пошли присядем, выпьешь «Эвиан», вода тебя приведет в чувства. – Альберт положил руку на плечо друга, обеспокоенно вглядываясь в его бегающие глаза.

– Ты как всегда прав, прав… – выдохнул Коул. – Пациентов после того, как очнутся, отвести в палаты.

Медбратья и медсестры кивнули.

В кабинете доктора Петерсона было душно, и Шнайдер распахнул окно, а потом налил другу чистейшей воды, привезенной из Альп. Психиатр алчно выпил весь стакан, а потом плеснул себе сам. Спина была мокрой, на лбу выступила испарина, но в глазах вновь обитало миролюбие и безбурность.

– Завтра я еду обратно в Спрингфилд, к жене. Давай сегодня вечером сходим в ресторан, отпразднуем твой выигрыш? Ты как, а?

– Да, мне пора развеяться, – согласился психиатр. – А то так совсем невротиком стану.

– По Фрейду ты и есть невротик, – невозмутимо парировал Шнайдер. – Вечно ищущий невротик с фаустовским характером.

Оба улыбнулись и чокнулись стаканами с «Эвиан».

***

Петерсон проводил друга на вокзал и решительно взялся за расшифровку шестнадцати крестов, которые он соотнес с тем же количеством лучей от буквы «Омега». Он полагал, что в символах, возможно, заключена формула вещества из кристалликов пациентов, но веских доказательств не имелось. Он был удивлен, что «жертвой» Эммы на этот раз была не Ханна, и понял, что девушка умеет подключать не только свою подругу, а значит, возможно, он сам сможет поучаствовать в ритуале. Вот только как расположить к себе Шепард, чтобы она согласилась? Доктор быстро сообразил, что через Ханну. «Пожалуйста», – просил он Ханну. – «Расскажи, что ты видела!» Ханна Розенфельд держала рот на замке, словно военнопленная. Тогда психиатр позвал в кабинет Оливию.

– Мисс Делапорт, расскажите мне, что вы видели во время сеанса: вы – моя последняя надежда, – улыбнулся психиатр во все тридцать два зуба.

Оливия пересказала события в мельчайших деталях.

– А какой формы был этот мальчик после превращения? – Коул аж поднялся со своего кресла от любопытства.

– Как роликовые каталки: зигзаги вверх, вниз, потом снова вверх.

– Они же… похожи на эту букву, правда? – Он придвинул к девушке изображение литеры «Омега».

– Да, очень, – призналась девушка.

«Буква выражает главное событие, происходящее при ритуале?»

– А видела ли ты там арку и кольца?

– Нет, – ответила она.

«Значит, все это видит только Ханна?»

– Давай сделаем вот что: попробуй выведать у Ханны, видела ли она арку, кольца и многоконечную звезду. Только попробуй спросить ее так, чтобы она ответила, не заподозрив, что я тебя подослал. Ты хорошо с ней общаешься?

– Довольно неплохо, но мы почти не разговариваем…

– Будет отличная тема для беседы. Твоего ума хватит для такой задачи. Даю два дня. Справишься?

– Справлюсь.

И тут Коул заметил, что тень Оливии теперь стала точно такой же, как у Ханны.

– У тебя тень зеленая… – протянул он недоуменно.

Оливия обернулась и заметила, что это и правда так. На стене кабинета доктора разворачивались красивые зеленые узоры, которые прямо-таки впечатались в стену.

– Зато красиво. И главное, что не вредно, – сделала вывод девушка. – Мы с Ханной особенные.

Оливия вышла из кабинета, ощущая себя шпионкой из кинофильма. Честным ли будет такой поступок по отношению к ее соседке – Ливии было все равно. Она обожала секреты, но теперь, получив секретное задание, начала относиться к ним более лояльно, слегка помучившись совестью. Почему бы и не сообщить доктору Петерсону? Он – врач, а значит не может навредить. Он никогда не сделает Эмме и Ханне гадость.

Эти миры были любопытны, Оливию они вовсе не пугали, и она хотела побывать там еще раз. Конечно, тот музыкант был жутким, но этот мир – он такой… красочный! Вот бы Эмма отправила ее, Оливию туда еще раз…

На посту уставшая Джорджия ела сэндвич, а за столом шла «Монополия». Семеро игроков пытались нажить капиталы. Ханна по обыкновению сидела в углу и читала свою поэзию. Оливия однажды ознакомилась с Целаном, и стихи ей полюбились. Правда, лень и пение в голове брали верх, и девушка обычно читала что-то попроще.

– Ханна, пошли играть!

Это был веснушчатый Марк. Ханна молча поднялась и села за стол. «Монополия» увлекла ее, и девушка забыла про книгу.

Оливия присела рядом и стала наблюдать за игрой. «Ну как же мне с ней заговорить?» – терзалась она. – «Явно нельзя при всех. А если Ханна заподозрит что-нибудь? Нет, нужно подождать, улучить момент».

– А ты что стоишь? – спросил Марк, обернувшись на Оливию. – Играть иди!

– Не хочу, – ответила девушка.

«Ханна любит Целана, надо спросить ее о каком-нибудь из стихотворений».

Было двенадцать дня, когда «Монополия» закончилась, и все, кроме Ханны и Оливии, разбрелись по палатам – дремать. Ханна Розенфельд уж было хотела встать с диванчика, повинуясь смутному чувству единения с остальными, но Ливия остановила ее.

– Прочитай мне любимое стихотворение Целана. Можно?

– Можно, – безразлично ответила Ханна.

Осень кормлю с руки опавшим листочком: друзья, мы –

вышелушиваем ядрышки времени, учим ходить их:

но опять в скорлупу укрывается время.

В зеркале грезит

во сне воскресенье,

и губы не лгут.

Мой взгляд поднимается медленно в сердце твоё,

мы смотрим на нас,

мы темно говорим,

мы любим друг друга, как память и мак,

мы спим, как вино в перламутровых створках,

как море в кровавом сиянье луны.

Мы обнявшись стоим у окна под взглядами улиц: