Поли Рекондита – Арка (страница 14)

Бриджет насилу разняла девочек, Эмма потирала шею. Ее расстроил отказ Ханны так, что она в мгновение захотела разорвать с ней всякие связи и прекратить дружбу. Ей было так важно отправлять людей в путешествие – а здесь отказ и полное отсутствие понимания, какое бывает между друзьями! На шум сбежались все члены клуба «Электрошок», но стычка завершилась так быстро, что смотреть было уже не на что.

– Ты хотела убить меня или что? – воскликнула Эмма.

– Да, если хочешь знать! – Всегда тихая Ханна Розенфельд вдруг превратилась в фурию. – Я вижу там всякое дерьмо, а ты только и делаешь, что отправляешь меня туда без моего активного согласия! Я просто уступаю тебе! Надоело!

Тогда Эмма, отдышавшись, проследовала в свою палату к Оливии Делапорт. Та сидела по-турецки, как и всегда, и читала Лавкрафта.

– Ливия…

– Фобия!

Девушки улыбнулись.

– Хочешь в путешествие? Я тебе говорила, что могу погружать в искусственный сон, помнишь? Хочешь попробовать? А то мне уже некуда это девать.

Оливия задумалась.

– Хм-м… Ну давай. Прямо здесь?

– Да, на моей кровати.

Девушки проскользнули в коридор и посмотрели, где медсестры. Сидящая на посту Джорджия спокойным шагом отправилась куда-то в ординаторскую (видимо, за Брендой или чтобы перекусить), и Оливия и Эмма обрадовались появившейся возможности. Шепард проинструктировала новую соучастницу, и они вместе забрались под одеяло. Ксилофон, пение, холод в костях…

«Омега».

Оливия едва пришла в себя. Она лежала в кровати в какой-то каморке для служанок – ассоциация пришла сразу: метла, тряпки, пипидастр, две бутылки с прозрачной жидкостью и толстыми пробками, хозяйственное мыло, какие-то травы, перевязанные шелковыми лентами. Девушка поднялась и решила выйти, отворив дряхлую деревянную дверь с огромным отверстием для ключа. За дверью оказался длинный коридор, освещаемый факелами на стенах. Оливия направилась вперед. Пройдя какое-то количество метров, она увидела пыльную лестницу.

Количество комнат этого замка (а Оливия была уверена, что это замок) поражало; стены были окрашены в ядовито-зеленый цвет, а резная и витая мебель почти вся была розовой или лиловой. Девушка бродила по гостиным, нашла столовую и кухню, а на кухне – дверь на задний двор. Дверь оказалась незапертой, и девушка осторожно отворила ее. Она оказалась в саду; над цветами и кустами шиповника кружили осы со стрекозьими крыльями. Откуда-то взялось существо, сходное с собакой, оно подбежало к девушке и сунуло свою длинную морду ей в руку. Оливия пригладила вздыбленную шерсть «собаки». Вдруг животное заскулило и принялось толкаться изящными длинными лапами в ноги девушки, как бы звало куда-то.

Замок был высоким, со стрельчатыми арками и эксцентричными рисунками и иероглифами на фронтоне. Тонкие, изящные гвозди, перекрещенные друг с другом, были будто посланиями из потустороннего мира. Шестнадцатиконечные кресты оформляли стены замка. «Собака» все тянула за собой и Ливии пришлось идти за ней. Она обошла замок кругом – и наткнулась на странную сцену: абсолютно лысые люди с безобразно длинными ногами и зеленоватыми кристаллами в телах играли на музыкальных инструментах, сделанных из костей. Там были и саксофон, и литавры, и арфа, и клавесин, и многое другое. На лицах у них были швы, рты были зашиты полностью. Зато глаза сверкали так зловеще, что Оливия невольно сделала шаг назад, а затем в ужасе отбежала к саду. Чудовищные музыканты играли похоронные мелодии, звук этот был словно электронным, хотя инструменты были живые; вся поляна с редким разнотравьем была усеяна крестами, выжженными, словно моментальным огнем; эбеновые пятна обозначали контуры крестов, окаймляя конструкции, дерева же почти не было видно. Над каждым крестом парили маленькие ангелы, двигаясь каждый по своему квадрату.

К кладбищу двигалась процессия. Там явно были люди, но они все хромали. Оливия спряталась за деревом и разглядывала бредущих. Одеты они были в костюмы девятнадцатого века, каждый второй был слеп и опирался на костыли и трости; у многих были протезы вместо конечностей, а у одной девушки была длинная, до земли, утяжеленная рука, состоящая из футуристичного металла, она тянула ее за собой как балласт и из-за этого плелась последней. Все были в масках-респираторах. Двое крепких мужчин несли ларец, по размерам напоминающий гроб, но все же имеющий совсем другую крышку. Люди поставили ношу на землю, один из гостей развернул огромный свиток и принялся что-то бубнить, а что – Ливия не расслышала. Ларец раскрыли – и оттуда высунулся незрячий ребенок, все конечности которого были протезами. Он встал, словно олененок, закачался на ветру. Пробубнивший речь невероятно тощий мужчина в рюшах и с моноклем поднес к его рту бутыль с мутноватой светло-голубой жидкостью, похожей на сироп. Мальчик принялся пить, и чем дальше – тем светлее и прозрачнее становилась его кожа, а протезы начали покрываться каким-то белым налетом. Его грудная клетка раскрылась, – и взору девушки предстали сахарные ребра. Туловище ребенка начало разрастаться, кости полезли вперед и вверх, и вскоре все тело стало напоминать замороженный в вечной мерзлоте скелет инопланетного млекопитающего. Затем из скелета стал выделяться призрачный силуэт; он выползал из груды неподвижных костей, словно осадок, концентрированная личность умирающего, а потом исчез и он. Мальчик растворился.

Радостные калеки принялись истово поклоняться бутыли с голубой жидкостью. «Светло-голубая… Как ткань в наших новых кристалликах. Мы ее видели, когда из глаза Джимми вырезали частичку», – подумала Ливия. – «Они так превращаются? У ребенка протезами были все конечности, значит, он был ближе всех к трансформации. Девушка с огромной рукой тоже скоро изменится: ей осталось заменить только одну ногу».

Чудовищность сцен поражала Оливию. «Я попала в сознание Эммы? Что это за люди? Может, это какие-то существа, которые тщетно пытаются походить на людей? Они все лысые, даже женщины, это выглядит ужасно… Головы как яйцо, долговязые и какие-то слишком культурные». Дамы подбирали платья, чтобы не было видно лодыжек, когда сидели на коленях и совершали поклоны. Музыканты танцевали джигу, играя на инструментах. Одна женщина в пурпурном платье принялась собирать кости и относить их музыкантам, те, сверкая глазами, кивали. «Цикл? Скорее, взаимовыгодный обмен», – размышляла Оливия. Она осмелела и вышла из-за дерева: калеки все равно ее не видели. Голубая жидкость пленила ее: причина всех метаморфоз, которая заложена в них самих, она прибыла из этого измерения и всерьез стала их частью. Ливия вспомнила, что ей когда-то снились люди в подобных костюмах: «Эмма говорила, что это искусственный сон. Может быть, я попала в собственный, только в тот, который забыла?»

Внезапно все калеки разом обернулись на Оливию. Они смотрели с минуту, внимательно и хищно. Музыканты перестали играть. Один мужчина сделал руками пасс, похожий на крестное знамение, только углов она насчитала шестнадцать. Ей стало не по себе, и она припустила в сад, по пути упав и разодрав коленки; оборачивалась не один раз, но никто не догонял. Страх сковал ее так сильно, что ноги сами несли в дом. «Они, наверное, здесь живут… а что, если придут?» – Разум паниковал, руки сами двигали мебель, чтобы заслонить дверь и не впустить калек. Стулья и столы были невероятно легкими, но этим существам все равно не пробраться быстро: протезы станут мешать. «Никогда такого не видела! Они словно живые и неживые одновременно…»

Она ждала окончания сеанса: все время казалось, будто эти полулюди преследуют, норовят напоить своим волшебным зельем и превратить в амальгаму из костей. Оливия сжалась в углу, обняв пухлые колени и потирая ссадину, начала покачиваться из стороны в сторону и мечтать о том, чтобы быстрее вернуться в реальность.

Внезапно в окне показалось лицо. Оливия вздрогнула. По замогильно сияющим глазам и треугольным формам скул она узнала одного из музыкантов, который играл на арфе. Арфист просто стоял и смотрел в упор. В отчаянии Оливия побежала в свою каморку, чуть не подвернув ногу на лестнице, и спешно заперлась там с мыслью, что вот теперь-то ее никто не достанет. Она села на кровать. Ноги и руки начали чесаться, словно при крапивнице, Ливия скребла себя всю, испытывая колоссальную тревогу оттого, что ее могут превратить в такое же странное существо, и заменить ее конечности протезами. Неожиданно музыкант быстро выломал окно и обрушил на девушку урну с прахом, прах попал в рот. Оливия в панике завертела головой – и обнаружила, что в палате, помимо нее и соседки, стоят доктор Петерсон и второй врач, который недавно приехал и представился Альбертом Шнайдером. Она обернулась к Эмме с немым вопросом, та прижала указательный палец к губам.

– Хорошо себя чувствуете, юные леди? На приборы, быстрее, – скомандовал Коул, и девушек вытянули из-под одеяла, вынужденно направив прямо по коридору в лабораторию. Оливия ощущала себя ужасно, подавленность щемила легкие, ноги стали ватными, и она еле передвигала их, поэтому ее почти несли. Шепард же шла сама, но была взволнована.

– Они что-то сделали с тобой? Ты их видела? – без конца спрашивала соседку Эмма, но та была настолько угнетена, что не могла выдавить из себя ни звука.