Поли Рекондита – Арка (страница 16)

это время познанья,

когда камень раскрыться готов, как бутон,

и под сердцем стучится дитя.

Это время, в котором рождается время.

Это время.

– О чем оно?

– Ты когда-нибудь смотрела на часы до помрачения рассудка?

Оливия вспомнила, что в детстве слышала разговоры в тиканье часов.

– Нет… Но мне казалось, что они живые.

– Стихотворение именно об этом, – заключила Ханна.

– Странно, что я раньше с тобой мало разговаривала: ты казалась мне слишком… недоступной что ли. Ты умнее меня. А я всегда завидую умным людям. Пытаюсь читать книги, чтобы стать умнее, но в голове это проклятое пение… – протянула Ливия.

– А разве ты не считаешь его красивым? – сладострастно взглянула на собеседницу Ханна.

– Оно как время: быстрое, а потом плавное, и страшное…

– Темно говоришь.

Расположившись на пухлом диванчике полубоком и лицом к собеседнице, Ханна снова обняла колени. Ее балетные ножки в домашних чулках ходили ходуном, она все никак не могла устроиться удобно.

– Слушай, а тебе снятся сны? – вдруг спросила Оливия Делапорт.

– Снятся, но я их забываю почти сразу. А что?

– Эмма, когда просыпается, часто вскрикивает. Она не рассказывала, что ей снится? Я беспокоюсь за нее, а сама она неразговорчива…

Ханна задумалась.

– Она однажды рассказала, что в пять лет ей привиделась долина, а над ней – вращающиеся кольца. Она решила, что это ангел, и рисовала их всюду. Она говорила, что сны дают ей прозрение. В снах-де весь мир заключен. И Целан живет в вечном сне. А еще она считает, что мы – единственные слышащие существа на земле. Мы – ну, то есть, наш клуб «Электрошок».

– А почему? Разве другие люди глухи? – удивилась Ливия.

– Глухи, слепы и немы, – ответила Ханна. – Так говорит Эмма.

– А она кто – пророк?

– Она и себя считает слепой, вернее, не слепой, а, скорее, подслеповатой. Она что-то видит.

«Видит» прозвучало так значительно, что какая-то малюсенькая частица сознания Оливии стерлась в порошок и осыпалась наземь.

– А что именно? – осторожно спросила Оливия, стараясь не выдать своего обусловленного указанием доктора интереса. В эту же секунду она поняла, что и так хотела пообщаться с Ханной, ведь она – первая, кому удалось попасть в миры Эммы.

– Сияние. Она видит то, что несет смерть, что-то, неописуемое ни на одном языке. Для этого нужен свой язык. Я видела знаки, состоящие из шурупов.

– Я тоже, тоже их видела! – искренне изумилась Оливия.

– Значит, на этом языке и выражено сияние.

– А что именно сияет?

– Без «что». Просто сияет. «Что» здесь неуместно, – многозначительно сказала Ханна Розенфельд, подняв вверх палец.

Помолчали.

– А что за кольцо Эмма все время носит на руке? – вдруг спросила Ливия. – Мне она ничего про него не рассказывала.

– Не имею понятия. Ей нужно время. Время – все, что у нее осталось. Мы с миром – одно и то же. Есть только мы с миром и иной мир. Ты видела людей в огромных респираторах?

– Видела.

– Они и есть жители иного мира. Эмма рассказывала мне о нем. Вот они и правда разговаривают, их язык такой красивый… а мы постоянно болтаем, не понимая, что немы.

Оливия посмотрела на часы. Ей показалось, что стрелки не двигались. Книги омертвело лежали на полках, Бренда листала дурацкий женский журнальчик.

– Ты заметила, что уже никто не глядит на свои тени? – внезапно подала голос Оливия Делапорт.

– Мы все устали, – был ответ. – Эмма отобрала у меня, и у тебя тень. Это очень травматично.

После обеда и процедур доктор Петерсон решил вывести всех пациентов в лес, подышать. Компания дружно и бодро оделась, и выбежала вслед за психиатром, чтобы насладиться теплыми осенними деньками.

– Осень! Настоящая Нью-Йоркская осень! – кричала от радости Кристина. Бекки обнимала всех, Марк от безделья срывал иглы с ветвей елей. Горячее рыжеватое солнце щедро кидало лучи в лица пациентов.

Эмма единственная не выбралась за пределы своей палаты, лежа ничком и ковыряя обои. Дырка уже была приличной, девушка прикрывала ее одеялом. Опять много. Субстанция в голове все чаще принимала облик навязчивого соседа. Девушке не хватало ума, чтобы описать суть всего того фундаментального, что наполняло ее черепную коробку вместо мозга; она ощущала, словно мозг превратился в картонный лабиринт, по которому катался тяжелый шарик ртути. Смешанность, но гетерогенность; что-то несоединимое, конгломерат болезненных очертаний и заостренных углов. То, что она ощущала, нельзя было описать разумно, человеческими понятиями; оставалось лишь чувствовать некую интуицию, зараставшую сахаром. «Если бы мои родители не отказались от меня – все было бы иначе», – размышляла Шепард. – «Они смогли бы описать все, что происходит в моей голове… И все же нужно самой привести все в порядок».

Она встала, вышла из палаты и уселась за стол с ручками и карандашами, чтобы писать.

«Итак, кто они? Это существа, которые хотят уйти в арку, чтобы умереть. Я видела такой сон в детстве, там были и арка, и эти существа. В их мире есть ангелы, они создают их из мумий, потом что-то им зачитывают. Есть и яйцеголовые, они – бывшие жрецы, точнее призраки жрецов. А жрецы проводят какие-то опыты для того, чтобы создать арку. Но это не настоящая арка, какова настоящая – я не знаю. Помню, что видела в галлюцинации кристалл, из которого сочился синий напиток, который они пьют, чтобы умереть. Я видела, как существа поедают пепел умершего собрата. Оливия рассказывала об этом ритуале. То есть, у них есть два ритуала смерти: через напиток и через арку. Интересно, почему они так хотят умереть? Видимо, это их философия – философия смерти. Почему они поклоняются еще кольцам? Этого я не знаю тоже. И почему у Ханны и Оливии зеленые тени? В виде молний к тому же. Эти молнии я когда-то видела в галлюцинациях, они – прародители всего живого».

Пациенты вернулись в гостиную, а Эмма тут же схватила листок и побежала в палату, чтобы спрятать его в наволочку.

Только Петерсон направился в кабинет, как к нему подлетела Оливия. Он поманил ее за собой.

– Доктор Петерсон, я уже поговорила с Ханной.

Девушка передала разговор психиатру.

– Ловкая ты, Делапорт. Молодец, – похвалил он.

«Но разве это поможет?»

Коул попытался соотнести арку и кольца с какими-нибудь греческими буквами. «Нет, все не то!» – сокрушался он. – «А что, если Шепард права? Что, если все мы слепы? Что если это какое-то иное измерение? А если наше – всего лишь симулякр?» От перенапряжения у психиатра заныла голова. «Я схожу с ума», – закурил он, откинувшись в кресле. – «Этот эксперимент сведет меня в могилу, или как минимум я окажусь пациентом вместо них… Разве шизоанализ не говорит о том, что мнение пациента равноценно моему? Это приведет меня к катастрофе».

Он вновь взглянул на картину Поллока. Эти абстракции приглянулись ему сразу, и он не задумываясь повесил репродукцию в своем кабинете. Словно Поллок рисовал сознание… Сознание без рассудка. Кольца и Арка олицетворяют невыразимость человеческого сознания. Выспренные символы выспренного мира. Сознание – это мир, который нельзя концептуализировать, он не сводится ни к одному обобщению, и одновременно потрясающе всеобщ. Арка – это портал в смерть…

Психиатр очнулся от того, что понял, что с ним разговаривает некто невидимый. Чьи это мысли? Откуда этот ксилофон? Сюрреализм. Он спит? Рассудок его сделал мертвую петлю и остановился перед самым падением. «Я сошел с ума и не могу понять, в реальности я или во сне…» Почему-то доктора стала беспокоить палата Эммы, и он быстрым шагом направился к ней.

Девушка все так же лежала ничком. Доктор дотронулся до ее плеча.

– Эмма, что ты делаешь со мной?

Отчаяние сквозило в его надтреснутом голосе.

– Что ты прячешь?

Он стремительно раскрыл одеяло и увидел дыру в обоях.

– Немедленно прекрати! Через нее я слышу…

– Что слышите?

Этот вопрос был задан неумолимо спокойно. Девушка словно не осознавала, в чем причина такого поведения психиатра.

– Нельзя слышать чужие мысли через дырку в обоях. Вы – врач, не занимайтесь ерундой.

Голос Эммы был словно металлическим, он ударил Коула наотмашь. В панике он помчался в кабинет и судорожно выпил полстакана бренди. Алкоголь приятно лился в пищевод, давая успокоение и расслабление. Голоса прекратились.

Оливия сидела по-турецки и смотрела на Эмму. Ее зеленая тень разъедала стену.

– Тебе дурно?