Поли Рекондита – Арка (страница 6)
– Так что там с крестами? – спросил Альберт, переведя взор на картину Номана.
– Они похожи на католические… Во всяком случае, явно западноевропейские религии. Возможно, в этих мирах существа, подобные каким-нибудь с полотен Босха.
– А ты уверен, что в принципе правильно трактовать то, что поступает из этих миров через обыденные символы? Может, это и не кресты вовсе? Язык эльфов какой-нибудь…
– Эльфов тоже изобрело человечество, – настоял Петерсон. – Во снах человек видит огромное количество культурных кодов.
– То – сны. А тут – разновидность измененного состояния сознания, причем искусственно!
– Искусственно? То, что они делают, для них естественно. Ох уж это отсутствие внятного метода для исследования подобных явлений… – посетовал Коул. – Я столько всего перелопатил… Пока пытаюсь изучать их как психиатр. Но неизбежно становлюсь философом и религиоведом… Австралийские, индейские, африканские культы… О, сколько я читал, голова шла кругом… Нигде нет подобного ритуала. Нигде, Альберт! И я уже не могу считать их простыми шизофрениками, которые делают свои «бредовые штучки». Шизоанализ Делеза и Гваттари говорит, что мнение пациента равноценно мнению психиатра. Я пытаюсь слушать их.
– И что же ты уже услышал? – приподнялся в кресле Альберт.
– На первом сеансе они увидели существо, напоминающее призрака, обретшего плоть, а также поющих людей в масках на лицах… Вернее, не они, а одна из них. Другая умеет погружать в измененное состояние, и вот, собственно, погружает первую. Да, призраков создал человеческий ум, но как объяснить внешний облик этого существа? Ссылаться просто на фантазию я не могу: больно неестественно это существо, даже для шизофренического сознания. Второе существо еще ужасней: ангел с глазными яблоками. Да, может быть и вольная фантазия (шизофренический стиль мышления и не на такое способен), но как объяснить реакцию в глазах и мозге? Наш проект никто особенно не поддерживает, сидим тут почти на птичьих правах… Иногда у меня ощущение, что нас просто терпят. Полезных свойств нового вещества пока не выявлено, но мы работаем над этим. И ты помнишь, что я рассказывал о девушках, историю их жизни…
– Ну так покажи их!
Петерсон встал, направился в гостиную, где шла игра в «Монополию», в которой участвовали и Эмма, и Ханна. Он позвал девушек, и девушки покорно поплелись за ним.
– Эмма, Ханна! Это мой друг – доктор Альберт Шнайдер, прошу любить и жаловать, – представил он своего друга пациенткам. Те смотрели в пол.
– Милые дамы, – начал Альберт, – рад знакомству.
Он пожал девушкам руки. Ханна глянула гостю в глаза с интересом. Втроем они присели на диван.
– Как дела у вас?
Девушки держались за руки и молчали, как сестры, которых привели на смотрины. Альберт изловчился и повернул к себе лицо Эммы, словно любознательный ребенок, Шепард дернулась.
– Ну-ну. Я не сделаю тебе больно. У тебя не болят глаза? А что ты слышишь в голове?
– Пение, – хрипло проговорила Эмма. – Эй, слышите, мы не диковинные зверьки! – добавила она наглым тоном.
– Девушки, будьте-ка вежливы с гостем! – строго сказал Коул.
– Да ладно тебе, Коул, они просто знают свои права, – улыбнулся Альберт. – Покажи мне потом рентгены и кусочек этого вещества, страсть как хочется поглядеть!
И тут Шепард злобно глянула на гостя. Тот увидел в ее огненных глазах что-то, что его очень смутило, и даже вызвало горсть мурашек и холодок по спине. Девочек поскорее отпустили.
– Что-то дикое в ее глазах, тяжелое… Словно она не по годам взрослая, – задумчиво сказал Альберт. – Не опасно ли? Может, пусть они того… слышат и видят все, что захотят, зачем их изучать? Я увидел столько боли в ее лице, оно исказилось, словно у страшной ведьмы.
– Знаешь, я хочу заработать на их способностях, – признался Петерсон, ухмыляясь. – Только не распространяйся, это секрет. Знаешь, когда рядом две девочки с какими-то магическими способностями – хочется навариться на них. Одно время мне искренне хотелось разгадать их тайну – а теперь я жажду обычной славы… Патент, любовь окружающих, выступления по ТВ… Да, пока все делается скрытно, но как узнаем что-то полезное – можно и обнародовать… Да, иногда мне стыдно, но я не хочу бросать проект.
– Зато ты честен, – развел руками гость.
– Сколько я изучал, сколько читал… Я не отступлю.
– Ты мне напоминаешь Ллойда4 из любого фильма с ним. Такой же энергичный.
Эмма и Ханна сидели в углу гостиной на ковре. Ханна теребила ковер, оторвала ворсинку и пыталась что-то в ней высмотреть.
– Очередные любопытные глазки.
– И не говори.
Эмме до ужаса хотелось провести ритуал.
– Давай снова. Мне
Ханна вгляделась в синие глаза Шепард и обняла свои голые коленки. Им разрешали ходить в своей одежде, и на девушке была длинная шерстяная юбка винного цвета.
– Давай. Но как? Медсестра!
Джорджия листала дурацкий журнальчик и иногда косилась на игроков в «Монополию».
– Мне уже плевать. Пошли.
Эмма Шепард резко встала с пола и потянула подругу за собой. Откуда-то вынырнула Бренда и больно цапнула девочек за руки.
– Куда отправились?
Руки пульсировали болью. Эмма, злая, словно фурия, стала кусаться.
– Джорджия, давай!
Джорджия очнулась, отбросила журнальчик и насилу разняла кусающуюся Шепард и потирающую плечо коллегу.
– Зафиксировать тебя, чтобы спокойнее была? – прошипела Бренда.
Шепард трясло от боли, из глаз лились непрошеные слезы.
– Мне нужно… вы не понимаете… ритуал…
– Какой тебе ритуал? Туалет, если что, в конце коридора. Сидите в углу и молчите, пока доктор не пришел.
– Бренда! Пусть идут! Альберт, ты будешь свидетелем…
– Нет!
Альберт, вышедший на шум из кабинета Коула, стал свидетелем этой пронзительной сцены. И Коул – за ним.
– Пусть идут. С этого дня разрешайте им делать все, что они хотят. Я так сказал, – приказно-деловым тоном поручил Петерсон. – Только пускайте и меня с ними в палату: я хочу видеть.
– Нет!
Это снова протестовала Ханна Розенфельд.
– Это только наше с Эммой! Измеряйте сколько угодно своими приборчиками – а секрета не разгадаете! – злилась она. Маленькая слюнка выскочила из красивого розоватого рта девушки и упала на ковер. А потом потекло еще. Она постаралась утереть слюну.
– Хорошо, но хотя бы один раз… покажите, как вы это делаете, – взмолился Петерсон в пику собственному статусу.
– Нет, не покажем, – уперлась Ханна. Эмма стояла позади нее и дрожала.
– Хорошо. Идите.
Эмма и Ханна отправились в палату Эммы. Там было сухо и прохладно, но душно. Девушки забрались на кровать.
– Включай свой ксилофон. Я чувствую, как меня уже распирает изнутри.
Ханна накрыла Эмму и себя одеялом, они сцепились в магическом объятии.
«Гамма».
Ханна оказалась в чьем-то доме, в кладовке: швабра, метла, веревка, какие-то коробки, йо-йо, бутылка хереса и старые, обветшалые письма на верхней полке шкафа. Она постаралась толкнуть дверь, и со второго раза смогла выбраться, уронив швабру, но вовремя подобрав и поставив на место. Коридор был узким и кривым, со стен смотрели безвкусные картины, пол поскрипывал от каждого шага. Она увидела слева лестницу наверх и начала подниматься по ней. Комната вбежала в ее зрачки тревожно, словно кролики – в чужой сад, покачивая набухшие пионы. Покатые стены были побелены, пшеничного цвета шторы качались на окне. Мальчик лежал на деревянной кровати с пологом в розово-белую полоску, рядом с ним стояла капельница. Напротив кровати стоял резной шкаф из красного дерева, на нем находились коробки с игрушками. Из одной коробки свисал игрушечный револьвер, его дуло кругловато блестело. Ханна смотрела на мальчика, он не подавал признаков жизни, был бледен, из-под одеяла выглядывали его желтоватые, болезненные пятки, а с другой стороны – головка со светлым пучком волос, курносым носом, и худые плечи. Изо рта вываливался длинный неоново-голубой язык, лежавший на подушке. Иногда кадык рефлекторно подергивался, будто мальчик что-то глотал во сне.
Послышались шаги. Ханна Розенфельд обмерла от страха и постаралась спрятаться между шкафом и стеной. Вошли двое взрослых: женщина в платье с оборками будто бы из девятнадцатого века и горбоносый мужчина в одутловатых брюках и с пенсне. У обоих были на лице маски из тяжелого пластика. Они разбудили ребенка, он заплакал и взмахнул рукой, которая была подвязана к капельнице. Женщина дернулась, но постаралась проворковать что-то успокаивающее на неизвестном языке. Мальчик выдохнул и позволил родителям – без сомнения, это были они – накормить себя голубой… микстурой от кашля? Он глотал натужно, без желания, а затем закашлялся, словно давно был тяжело простужен. Рука его задрожала, мать взялась за голову и понеслась в соседнюю комнату. Вернулась она с новым капельным пакетом с серебристой жидкостью внутри. Она подкрутила его к капельнице, вещество принялось сочиться по гибкой трубке, бежать, словно солнечная дорожка, – и ребенок снова заснул. Ханна сидела в шкафу, боясь выйти, и ждала, пока что-нибудь произойдет.
Мальчик проснулся в слезах, начал хныкать. Он попытался подняться в постели, радуясь отсутствию родителей, но у него не вышло, он шлепнулся на подушку. Ханне казалось, что отчаяние душит его, невыносимый тремор жаждет вырвать его из его ложа, нервная назойливая дрожь сотрясает его копчик. Ребенок насилу поднялся – и одним резким движением попытался выдернуть катетер из вены. Он потащил его мстительно, не пользуясь второй рукой, с покрасневшим лицом, жгучая дорожка на руке начала сочиться кровью. И наконец свободная рука его избавилась от боли. Он сел на колени, сложил руки в молитвенном жесте, прошептал что-то на непонятном языке… Его глаза стали глубокими и белыми, страшными, словно могущественные звезды, засияли иллюзионами огней… Родители в панике вбежали в комнату, увидели кровь на полу… Мальчик повис в воздухе, раскраивая полог и крышу, кровь втягивалась в его плоть, у Ханны сосало под ложечкой. Наконец под вопли взрослых ребенок сбежал из дома, выпрыгнув из окна.