Поли Рекондита – Арка (страница 5)
Наконец, она увидела выход, и бросилась из больницы на улицу. Деревья были размытыми, словно воспоминания. Звучало хоровое пение, словно кто-то излечился от скорби, было облачно, но солнечные лучи редкими столбиками пронзали небесную пелену. Ханна долго бежала по лесу, пока не выбилась из сил, а потом наткнулась на огромное старое кладбище. На кладбище было спокойно, многие могилы поросли анютиными глазками и маленькими розами. Ужасная, мертвая, коричневая земля – и такие милые цветы…
Деревья шумели так по-доброму, что, казалось, колесо жизни вернуло девушку в детство. Она присела на скамейку, разрисованную мелками. Она ощущала себя совсем маленькой, словно оказалась в детском сне, что обычно приходит под утро спящей в холодном помещении ребенку, насмотревшемуся чудаковатой американской мультипликации. Да и в больнице Ханна куковала довольно часто. Этот удлиняющийся с каждым шагом коридор словно засасывал, словно был болезнью, на которую была управа, но лекарства действовали с перебоями, медленно и безо всякой надежды. Это словно была отсрочка самого худшего.
Девушка наконец вышла из оцепенения и огляделась. Не хотелось возвращаться в больницу, еще менее – заходить в склеп. «Сколько еще продлится сеанс?» – малодушно подумала она, тревожно обняв себя за плечи. – «Я хочу назад». Дорожка была сделана из камешков разной формы и размера, она пошла по ней обратно в больничный двор. Деревья вокруг до сих пор были размытыми, они словно устали. Плутание вымотало Розенфельд, она совсем забыла дорогу, а кладбищенская давно прервалась. Земля была мерзлой, повсюду с шелестом носились опавшие листья.
До больницы Ханна дошла без особых приключений. Старая деревянная дверь, словно в сарай, со скрипом отворилась, Ханна зашла. Мучительного зеленого коридора не было, здание опрокинулось на нее белизной палат, злобной чистотой, от которой сосало под ложечкой.
Наконец девушка зашла в какую-то палату. Ханна боязливо подошла к кровати, помяла подушку рукой. И в эту же минуту в палату ворвался старик с неоново-голубым языком до пупа и прокричал:
Он схватил ее и засунул в рот горсть пепла. Ханна стала терять ориентацию в пространстве, картинка поплыла… И вот их уже хватают медсестры, разрывают сцепленные руки, растаскивают по углам. Взгляд Ханны Розенфельд потерянный, Эмма Шепард тяжело дышит.
В импровизированной гостиной собрались все пациенты, словно бы ожидая шоу. Ханну поволокли по полу в ее палату, ибо она никак не желала подниматься на ноги. Эмма обессиленно рыдала, пока Джорджия вкалывала ей нейролептик, Ханна пустым взглядом дырявила пространство, пока Бренда делала то же самое, что немая коллега. В штате было примерно десять медсестер, но обычно они бездействовали: пациенты были спокойными. Бренда удивлялась, почему Ханна позволяет доводить себя до такого состояния и добровольно страдает, и почему Эмма не прекращает своих ритуалов. Но ответа медсестра так и не дождалась.
Ханна смогла поговорить с Эммой лишь на следующий день: их насильно разлучили и старались держать поодаль друг от друга.
Ханна рассказала об увиденном.
«Все именно так, как я думала», – мысленно решила Эмма. – «Стоит привести в систему знания об этом мире».
Ханне пришлось рассказать об увиденном доктору Петерсону, но Эмма этого не знала: Ханне стыдно было рассказывать подруге, что она делится тайнами ее мира.
***
Проводник объявил нужную станцию, и Альберт спешно сошел с поезда, машинально посмотрев на часы. «Еще часа три, чтобы добраться до бункера… Там, наверное, мне подадут кофе. Или Коул расщедрится на стаканчик бренди. Летел двести километров в час к лучшему другу, потратил почти двести баксов – не может не угостить. В субботу нужно зайти за обратным билетом: так выгоднее. Нью-Йорк – дорогой город, нужно быть экономнее». Стояла прекрасная солнечная погода, а теплый, ласковый ветер забирался под одежду и освежал тело.
В последний месяц психоаналитик беспокоился о душевном состоянии своего друга и коллеги: он слишком много времени проводил с пациентами и переносил их переживания на себя, что чревато, особенно потому, что Коул при этом не имел супервизора. По телефону они могли беседовать по часу и по три, Петерсон рассказывал о своих исследованиях, а особенно о двух девушках, которые проводили какие-то ритуалы.
– Они сидят, взявшись за руки, их глаза потом чуть ли не разрываются от сигналов, а еще их глаза пустые, словно у мертвецов… Мозг работает в диком режиме… Боже, Альберт, не путешествуют ли они по тем мирам, откуда мы принимаем сигналы?
Этот эксперимент сам гость еще не видел, лишь был наслышан от друга по телефону. Они давно не виделись, и было интересно понять, в чем сущность тех ритуалов. Об остальном Альберт был уведомлен сполна; еще была любопытна загадочная новость о шестнадцати крестах.
Временами Альберт думал, что его старый приятель сошел с ума. Что это за структуры в глазных кристалликах из материала, будто бы неизвестного на планете? Выглядит как идея для фантастического фильма – не более. Стенли Кубрик оценил бы. Коул уговаривал приехать, хотя Альберт и не любил покидать родной штат, куда переехал с женой пять лет назад. Но Альберт поддался на уговоры и решил купить билет на поезд из своего далекого Спрингфилда. Жена попросила надолго не задерживаться, но Альберт-то знал, что сегодняшний вечер будет длинным, а беседы еще и растянутся на несколько дней.
Он ждал такси на вокзале, иногда поправляя очки. Повсюду сновали люди с чемоданами на колесиках или дорожными сумками, кто-то ловил попутку, девочка младшего школьного возраста спорила с пухлым подростком, что съест сэндвич-«субмарину» быстрее него, неподалеку покачивался с носков на пятки уставший полицейский. Такси скоро приехало и повезло Альберта в отель. Там он разобрал вещи, умылся и передохнул, а затем вызвал новую машину и направился в пригород, где его будет встречать Коул. Через несколько минут поездки позвонил Петерсон.
– Салют! Едешь?
– Еду.
– На улице тепло?
– Ты серьезно? Ты давно из лабораторий своих выходил? Бункер давно покидал? – шутливо возмутился Альберт.
– Ой, да ну тебя. Так тепло?
– Да, восемнадцать градусов, слабый ветер. Но я очень устал с дороги и хочу кофе или чего покрепче. Организуешь?
– Конечно. Слушай, тебе же будет нужен пропуск, возьми… А, лучше не так: я выйду на станцию и проведу лично: при себе только паспорт или права. Все, жду.
Альберт был обычным врачом, далеким от науки, но всегда любопытствовал на ее счет, а также хотел почувствовать то, что чувствует ученый, когда совершает важное открытие: эйфория ли это от самого факта, или страх от того, что же будет дальше?.. Наконец они с Коулом встретились на станции, окруженной хвойным лесом.
– Альберт! Сколько лет!
Они обнялись.
– Ты что-то плохо выглядишь, Коул. Ритмы у вас, ученых, бешеные. Отдохнул бы…
Петерсон пригласил друга пройтись по тропинке, довел до бункера и позвал к своему столу в кабинете.
– Ну вот, как раз кофе-брейк. Как доехал?
– Недурно, правда, слегка укачало. Хочу чего-нибудь бодрящего.
– А чего в «Старбакс» не зашел, пока был в городе? Ладно, я достану из закромов немного хорошего бренди (знаю, ты любитель). Но я пить не буду: не хочу. И так голова болит. Я лучше кофе.
Сели, выпили каждый свое.
– Ты тут мне рассказывал о двух девушках, которые проводят ритуалы. Можешь мне их показать? Мне как специалисту интересно, – спросил гость.
– А остальное тебе не интересно? – шутливо бросил Коул.
– Про остальное ты мне уже рассказывал.
– Но не показывал! – широко улыбнулся ученый и пригладил свою небольшую остроконечную бородку.
– А… можно? Разве не секретно?
– Для тебя – нет. Скажу начальству, что ты приехал ко мне как супервизор, что помогаешь с пациентами. Мы же оба с тобой – мастера-универсалы; я в психоанализе разбираюсь, однако ты в сотни раз в этом деле лучше меня. Скажу, что трудности возникли с этими пациентками. И вообще: я тут главный! – откинулся в кресле Петерсон.
– Годы идут – а ты все такой же денди, – заметил Альберт. – Еще выглядишь молодо. Но глаза… Да, в них вся мысль человечества.
– Да брось, – рассмеялся ученый. – Я – маленький человек. Скиннеру и Блейлеру не чета. Я тут Поппера стал изучать, Витгенштейна…
– А как же ритуалы? Хочешь их объяснить при помощи методов логических позитивистов?
– Никак. В том-то и дело, что никак. Но и включать магическое мышление тоже не привык.
– Это крайности, Коул, – возразил Альберт, глядя на абстрактную картину Поллока, висящую на стене. – Мышление постмодерна постулирует отсутствие единого основания у всего сущего. Множественность – интересная установка для изучения явлений. Ни одна точка зрения не сильнее остальных: демократия, о которой говорил Фейерабенд. А прагматизм не пытается стать ключевой точкой зрения и господствовать над остальными?
– В моем мышлении – нет, – махнул рукой Петерсон. – Я давно в поиске и пока блуждаю, словно Гензель и Гретель.