Поли Рекондита – Арка (страница 3)
Структуры в глазах измеряли, обвешивали датчиками, но никак не могли понять из какого материала они состоят. Одному подопытному вырезали часть вещества из глаза, но слышать песнопения в голове и временами видеть с четкостью, какая бывает у орлов, он не перестал. Результат удаления частицы вещества внутри глаза отдали на анализ химикам, те обеспокоенно ответили, что такого вещества они еще не видели. Может, наконец-то найдут средство против рака? Странная надежда влекла медиков к этой голубой ткани. Но природа вещества все равно оставалась загадкой, за ним неусыпно наблюдали в отдельной лаборатории в том же бункере.
До этого все пациенты лежали в психиатрической клинике, где работал и Петерсон. Разумеется, сначала никто не верил в россказни шизофреников о каких-то песнопениях, но странный «массовый психоз» встревожил доктора Петерсона, и он созвал своих коллег для обсуждения феномена, с которым человечество ранее не встречалось. «Они слышат одну и ту же музыку, транслируемую из глазных структур! Это нужно исследовать, бог знает, к чему приведут наши опыты. Я надеюсь, что это будет значительное открытие в…» Да, не могли определиться с отраслью исследования. Биология? Но биологически в организмах подопытных все было органично: вещество из кристалликов сочеталось с веществами во всем организме, несмотря на какое-то поистине внеземное происхождение. Химия? Но химики почти отчаялись с анализом вещества, из которого состояли структуры; неизвестно какие полезные свойства имело, казалось и совершенно чуждым органике, и одновременно телесным. Вроде бы это кость или хрящевая ткань, но человеческая кость не состоит из такого вещества, оно его плотней. Психиатрия? Но подопытные почти ничего не говорили, а пытать их было бы негуманно, вдобавок они сами не осознавали того, что же с ними происходит (кроме Эммы, та хоть иногда выдавала описание, правда, совершенную ахинею), на лекарства структуры не реагировали. Физика? Но физики считали проект бредовым и отказывались в нем участвовать, так что формально это было «развлечение идиотов». Один Петерсон неистово верил в загибающийся проект и пытался посылать флюиды уверенности коллегам.
Эмма была во сне пока ученые пытались поймать последовательность небольших, но ярких сигналов из ее глаза. На ее голове был шлем с датчиками, он светился голубоватым светом.
– Есть! Есть!
Это был крик одного из ученых: он получил эти знаки! Осталось только показать дешифровщикам. Знаки были похожи на готические кресты с искрами внутри; лучи искр раздвигали «торсы» крестов, будто в компьютерной программе растягивали картинку. Это было немного похоже на то, что мы видим, когда смотрим на эквалайзер. И таких искр в каждом кресте было три, а крестов – шестнадцать.
– Шестнадцать крестов! Эрик, посмотри!
К ученому подбежал коллега.
– Но нам пока это ни о чем не говорит.
– Самое главное, что получили, остальное – не наша работа. Пошли выпьем пива.
Ханна сидела в кабинете доктора Петерсона и понуро жевала прядь волос.
– Ханна, что вы делали в палате Эммы?
– Сложно сказать, доктор Петерсон… У Эммы есть какие-то способности. Я видела странные вещи.
– Я слышал, что ты кричала Эмме, что кто-то умер. Кто?
– Существо. Но вы – врач, вы все равно не поверите. – Девушка опустила глаза.
– Почему не поверю? Расскажи мне, что это за существо. Пожалуйста, – улыбнулся Коул. Он хотел сказать «живо», но нужно было расположить к себе собеседницу.
– Я была в храме, там пели какие-то полулюди, в окна бил ярко-белый свет, танцевали свечи. Потом из иконы выползло создание, оно было абсолютно белым. Оно пело, из его рук сочилась кровь из-за этого, но оно не могло не петь, и в итоге завизжало и умерло. Эмма убила его.
– Почему Эмма? Может быть, оно умерло само? Для чего оно пело?
– Словно кто-то приказывал ему петь. Вы мне не верите. Я вижу.
Доктор поднял взгляд на девушку. Ханна ковыряла в носу.
– Я тебе верю. Хорошо, я ничего не буду записывать.
«Благородная ограниченность психиатрического ума…»
– Я не знаю, он не говорил мне. Он вообще не разговаривал. Но ему было горько…
– Это он? Он мужского рода?
– Наверное, – вздохнула Ханна, снова принявшись жевать волосы.
– А почему ему было горько? Он плакал?
– Да, он плакал, но будто бы от счастья. Словно он отжил свое.
«Хм… Божественному существу не было нигде места? От свое отжил? Бог страдает? У греков, помнится, боги испытывали всю гамму человеческих чувств… А еще страдал Христос. Хотя нет, это все очень не похоже на христианство».
– А на кого он был похож? Каков из себя?
– Белый, голова как яйцо, голубые глаза.
«Это что-то индийское? Нет…»
– Хорошо, давай на этом остановимся. Иди в палату.
Ханну отпустили, она брела по коридору клиники. Крэпс давно закончился, в гостиной сидела пара человек (видимо, им больничная кормежка надоела, или же они поели слишком быстро), остальные обедали.
– Ханна? Ты чего? Что с вами случилось в ванной? Что врач говорит?
К девушке подбежал веснушчатый парень «с шестеркой».
– Отстань, Марк! Да что вы ко мне все пристали? – Ханна топнула ногой и демонстративно ушла в свою палату. Марк остался в недоумении.
***
Через несколько дней Эмма вновь лежала на полу палаты. Джорджия погрозила ей за блокнотик кулаком, но ругать не стала: больно девушка была слаба после измерений. Ханна боялась к ней подойти, но через два дня решила навестить. Палата «сжимала» Ханну, делила на точки и углы бессвязную жизнь, белая краска была отметиной бессилия на всем бункере. Здесь однажды были проблемы с проводкой, Эмма беспрестанно утверждала, что это из-за
– Ты как?
Эмма подняла на Ханну понурый взгляд.
– Вставай с пола, простынешь.
Ханна попыталась поднять Эмму, та приняла руку, встала и пересела на кровать.
– Я нормально. Не знаю, что они со мной делают, но в ухе снова тихонько поют. Интересно, почему голубые структуры выросли не в ушах, так было бы проще…
– У меня тоже поют. Но у нас у всех такое, помнишь? Пошли книжку почитаем. Ты почти неделю не выходила, медсестра тебе все носила на подносе. Ишь цаца какая! Вставай, ребята беспокоятся. Кстати, у меня пропала тень.
– То есть полностью?
Эмма посмотрела на стену, где должна быть тень Ханны – и ничего не увидела.
– Наверное, от моего ритуала. Но тебе же это не мешает?
– Нет, но это странно…
Эмма Шепард взяла Ханну Розенфельд за руку, и они вдвоем выбрались из палаты. В гостиной опять полным ходом шла игра.
– Эмма, привет! В бридж сыграть не хочешь?
Это была Кристина Кальтенбруннер. Ее костлявые ноги опять стояли слегка косолапо.
– Давайте, – внезапно согласилась Эмма. Даже Кристина удивилась такой активности: Шепард обычно не играла, а лишь сидела в стороне, наблюдая.
Они играли пару часов пока не позвали на обед. Джорджия и Бренда – медсестры, которых ненавидели больше всего – сидели на посту и буднично обменивались фото питомцев на телефонах. На обед давали, как и обычно, початок кукурузы, куриную ножку и пюре. Эмма была такой голодной после дневного сна, что выпросила початки у тех, кто их не любил. Кристина обмазалась пюре и рассказывала, как они с отцом, матерью и братом Гансом ездили в Калифорнию на машине, и она чуть не утонула там в океане. «Зато загорела – шик! Можно на обложку “Vogue”, не правда ли?» – хвасталась Кальтенбруннер. Эмма смеялась, глядя на лицо Кристины, которое выражало безумное отвращение в той части истории, где были медузы-прилипалы. Бекки, соседка Эммы, неожиданно тоже принялась рассказывать о поездке, но уже в Денвер к родственникам на Рождество. Она поведала пациентам о том, как заклинило дверь в подвале двухэтажного дома ее тетушки, и Бекки просидела там три часа в жуткой темноте, пока не выпустили с большим трудом.
«Их можно снова вести в лабораторию. Всех, кроме… Розенфельд и Шепард. Я немного переживаю за них. За ними надо глядеть в оба», – думал Коул, наблюдая за подопечными. Эмма случайно обернулась – и увидела доктора, которого побаивалась, но Кальтенбруннер похлопала ее по плечу, предложила куриную ножку, и девушка отвлеклась.
Подопытные месяцами не видели солнечного света, и истории из прошлого успокаивали их утомленные души. Книги почти никто не читал, кроме Хэнка, Ханны, Эммы и Кристины. Иногда к ним присоединялась Оливия. Кристина страдала тем, что пыталась забраться на стеллаж с книгами и пялилась на угол за ним. Джорджия все записывала в свой блокнотик, а Петерсон потом все читал. «Кальтенбруннер любит забираться наверх – она слушает ангелов, смотрит, скорее всего, тоже на них, или так следит за своей тенью. Шепард, как мне докладывали, прислушивается к полу и смотрит на тень своей руки, лежа на полу палаты. По-видимому, имеет место всестороннее влияние высших сил», – писал он в своем выполненном на заказ ежедневнике с репродукцией «Старой таверны в Хаммондс-вилле».
Коула поддерживал во всех начинаниях университетский друг Альберт, решивший стать психоаналитиком, но у него была масса собственных дел, и нечастые визиты поэтому радовали психиатра словно ребенка. От наивности? Скорее, по зову сердца и дружбы. Друг хотел наведаться через несколько дней, и Петерсон сильно этого ждал. Остальные ученые делились на два лагеря по отношению к боссу: одни беззлобно посмеивались над доктором как над умалишенным и не возмущались абсурду всего происходящего, а другие не выносили на дух само слово «высшая сила» и делали работу просто потому, что за нее платят, иногда угрюмо ворча в сторону Петерсона и пуская злые шутки. Тот ученый, что нашел шестнадцать крестов, был из второго лагеря, и открытие это взбаламутило его разум. Не будучи религиозным, он решил, что сам Бог дал ему знак, но потом как следует выпил и успокоился.