Поли Рекондита – Арка (страница 2)

– Но как?

Девушки забрались на кровать и сели друг напротив друга на корточки. Эмма вытянула руку, Ханна робко сцепила свои пальцы с ее. Они накрылись одеялом, выставив ноги и смотря на них, приподняв одеяло.

– Смотри на свою тень.

Ханна стала смотреть на свою тень, идущую от левой ноги. Внезапно она почувствовала, что через кисть что-то стало двигаться: в пальцах началось онемение, подушечки покалывало, а по костяшкам будто невролог ударял молоточком. Через минуту появилась тупая боль, Ханна пыталась разлучить свою руку с рукой Эммы, но у нее не выходило: Эмма вцепилась так, что связь невозможно было разрушить. Вскоре Ханна заметила, что ее тень исчезла: Эмма Шепард забрала ее ловким движением пальцев. Она стала двигаться: подушечка большого пальца соприкасалась с каждой костяшкой Ханны. Словно роботизированная рука растворялась в воздухе и вливалась в кости, встраивалась и выстраивалась под кожей. Ханна услышала ксилофон: сначала мягко и тихо, а потом все громче. Рот Эммы, глаза которой стали абсолютно пустыми и страшными, открылся:

– Видишь что-то?

Ханна ничего не разобрала.

Потом она перестала что-либо различать вокруг, все сползлось в единую тупую массу из расплывчатых очертаний. Потом тьма стала расползаться по кровати неровными, танцующими движениями, и как только она коснулась тела девушки – началось пение. Будто болезненный хор плотным звуком наполнял храм, белые свечи плясали в церковных подсвечниках, и танец этот было страшно повторять, каждый поющий лишь смотрел и повиновался.

«Альфа».

Голос Эммы звучал у Ханны в голове. Девушка оказалась внутри храма. Безобразные люди стояли перед алтарем на ступенях, их ряды множились кверху. Рядов было много, сорок точно, а купол храма маячил далеко наверху. Песнопения были странными, словно бы никто и никогда этому не учил, а управлял их сознаниями, насылал в них слова. Купол был так высоко! Ханна задрала голову. Готические окна пропускали неестественно-белый свет. Девушка попятилась от призраков к выходу, но в конце концов оперлась спиной о запертую дверь. Хористы в масках из тяжелого пластика все мурлыкали свою песнь, свечи плясали уродливый танец. Девушка подошла к алтарю – и увидела зеркало, на котором были написаны какие-то слова на неизвестном языке.

Внезапно из центра иконостаса с абсолютно пустыми иконами (без предполагаемых в них изображений святых) стала выплывать фигура. Она мягкими покачивающимися движениями разрезала иконы, словно тупой нож – масло. Ханна открыла в изумлении рот: фигура оказалась такой высокой, что доставала головой почти до последнего ряда поющих. Она стала обретать материальность, уменьшилась в размерах – и оказалась лысым, бесполым существом-альбиносом. Альбинос посмотрел младенчески-голубыми глазами в серые глаза Ханны – и тут девушка согнулась от белого шума в голове. Ей было почти физически больно смотреть существу в глаза. Оно подошло к девушке, указало на место в третьем ряду. Розенфельд повиновалась и поскорее подбежала к хористам, заняла пустое место.

Существо стало петь. Голос его был совершенно не похож на высокие голоса хористов: низкий, неприятный, словно простуженный. Оно опустилось на колени и закрыло яйцеобразную голову пергаментно-белыми руками.

– Ты кто такой?

Существо подняло глаза на Ханну. Девушка спустилась к нему. Внезапно окна храма впустили такой сильный ветер, что иконы чуть не упали, а свечи потухли. Ветер был прохладным, но не ледяным. Мышиного цвета волосы, постоянно мешающие смотреть, стали летать вокруг лица, шеи и плеч девушки, одна прядь забралась в полуоткрытый рот. Она подобралась к существу, которое стало еще меньше ростом, и положила руки ему на плечи, невольно присев, ведь оно все равно было ее выше. Существо посмотрело внимательнее на Ханну, затем на свои руки. На белесых пальцах без ногтей стала выступать кровь. Хриплый голос снова зазвучал в храме, Ханна вдруг отпрянула и попятилась к алтарю. Существо с трудом поднялось с колен, и будто вынуждено было петь, будто его кто-то заставлял, и иного решения у него не было. Но чем громче оно пело – тем сильнее текла кровь. Ханна закрыла рот рукой в ужасе и горечи. Существо в изнеможении снова опустилось на колени. Кровь лилась на пол храма уже ручьями, все руки существа покрылись зияющими ранами, как от канцелярского резака. Глаза существа начали сиять.

Пол начал вибрировать, Ханна уцепилась за алтарь, сбила плохо приклеенный к нему изумруд до боли в локте. Существо издало протяжный визг почему-то с улыбкой на лице – и под ним моментально разверзлась земля. «Нет!» – закричала Ханна Розенфельд, но существо исчезло.

Девушка вышла из церкви и стала ходить по улицам какого-то старинного городка. Дома были причудливо украшены, в садах росли черные цветы. Но смерть яйцеголового беспокоила ее. Она вернулась в храм, увидела стоящую в углу урну с прахом. Один из хористов внезапно подбежал к девушке и заставил ее съесть горсть праха: она кашляла и сопротивлялась, но ее все же накормили, запихав пепел в рот. Зачем?.. Ответ тут же пришел: она оказалась в реальности.

– Нет, нет, что ты сделала, он же умер! Яйцеголовое существо умерло!

Ханна вопила, когда медсестры скручивали ее и Эмму, чтобы развести по палатам. Одеяло свалилось на пол.

– Он жил, он был жрецом, а теперь закончил свой век как призрак, который уже отработал свое. Это неприятно, но он плакал от счастья. Я видела сон об этом. Понятно?

– Нет!

– А ну замолчали обе, иначе хорошая доза транквилизатора – и под себя будете ходить!

Ханна рыдала, как на похоронах. Ей уже собрались ставить укол…

– Нет, Джорджия, Бренда! Они мне нужны, обе!

Это был главный ученый и психиатр клиники – Коул Джордж Петерсон (предпочитал просто «Коул»). Он работал в бункере, изучая голубые структуры в глазах пациентов, а жил в особняке в привычном для всех мире. Он подошел к девушкам и предложил им пройти в свой кабинет, они покорно пошли за ним. Он был рыж, с остроконечной бородкой и слегка зализанными назад волосами, немного сутулился и имел привычку раздавать распоряжения, правда, был весьма трусоват и слезлив, и за желанием командовать прятал свои неприличные для мужчины черты. Он был вдовцом, бездетным, ценил себя за профессионализм и старался всегда относиться к пациентам ответственно. С молодости Коул мечтал стать ученым и изобретателем, создал совместно с программистами аппарат для измерения показателей в мозге его подопытных.

Петерсон отметил, что эмоциональное возбуждение Ханны отразилось на состоянии структур в ее глазах: они, обычно активные (особенно при чтении еврейской поэзии), перестали шевелиться и принимать сигналы. А вот состояние глаз Эммы было ровно противоположным: ее структуры претерпевали метаморфозы, звенели, словно колокольчики или ксилофон. Но что девушки делали вдвоем в палате Эммы?

– Эмма, ты обидела Ханну? – поинтересовался доктор.

– Да, но мы уже помирились, – честно соврала Эмма.

Местный «доктор Локриан»1 отметил, что взгляд Эммы не выражал абсолютно ничего. Он был пустым, как у человека с тяжелой многомесячной депрессией. Она будто пережила эмоциональную травму. Что же у них случилось с Ханной Розенфельд?

– Эмма, ты уверена, что у вас с Ханной все хорошо?

– Да, доктор Петерсон, – спокойно ответила девушка, опустив глаза в пол.

– А вот я не уверен, – продолжил Коул. – Что вы делали в палате под одеялом? Расскажешь мне?

Шепард подняла голову и посмотрела на врача. Ее лицо за доли секунды показало боль, страх и какое-то религиозное смирение, словно принятие собственной нелегкой доли. Доктор слегка прищурил глаза и улыбнулся, стараясь придать лицу как можно более дружелюбное выражение.

– Вы с Ханной принимали сегодня лекарства?

– Принимали, – ответила Эмма.

– А как с музыкой, которую вы слышите? Как ваши глаза?

– Я ничего не слышу. Стойте…

Эмма вздрогнула, швы на лице стали болеть.

– Музыка… Кто-то поет высоким, электронным голосом… Это он. Яйцеголовые – это умершие жрецы, они общаются с ангелами. Ангелы помогают им переродится, насылают на них вибрации. Ханна увидела, как перерождается яйцеголовый, там явно должен был быть сильный ветер – это насылаемые ангелами вибрации. Я в приюте это все видела в виде галлюцинаций, а также мне это снилось. Вот…

Доктор вгляделся в глаза девушки, но ничего не смог увидеть. Что-что? Какие ангелы? Дверь была распахнута, двое медбратьев тащили барахтающуюся и визжащую Эмму в лабораторию, чтобы подключить ее к трансляторам сигналов, а «Локриан» ждал Ханну, которая уже была напугана криками подруги и не желала идти в кабинет. Какие еще к черту ангельские вибрации? Что она такое наговорила?

Эмму погрузили в медикаментозный сон, ведь именно в тот момент, когда отключалось сознание, структуры в глазах давали более четкий сигнал. Некоторые исследователи предлагали вернуться к тому моменту, когда подопытные были в сознании, но они верещали от боли из-за огромного количества электрического тока, который через них пропускали во время попыток поймать нужную частоту, а это невыносимо нервировало. А предлагали потому, что однажды вырвали слово, вернее, букву, часть шифра. На экране показали совокупность точек, которую расшифровали как греческую букву «альфа». Это была единственная зацепка ученых, но как они ни старались – больше выцепить ничего не смогли. «Альфа… Может быть, Альфа Центавра? Или это код… Но к чему? Боги передают нам сообщение, может, они хотят сказать нам нечто важное? Например, рассказать зачем нас создали? Альфа значит “первый”, может, с нами желало говорить главное божество?» Петерсон днями и ночами размышлял в своем кабинете, но кроме догадок вряд ли мог что-то представить на собрании. Он вспомнил каббалу, герметизм… Но все было без толку. Ни в одной теории не находил он ответ. Верующим доктор Петерсон себя не считал, но с философией религии был знаком несколько ближе, чем требовалось для его профессии: юношеское увлечение.