Пол Блум – Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим (страница 33)

Во-первых, вымышленные персонажи обычно умнее и остроумнее ваших друзей и родных и их приключения обычно гораздо интереснее. Я контактирую с окружающими — профессорами, студентами, соседями и так далее. Эти люди составляют очень малую часть человечества и, возможно, не самую интересную. В моем реальном мире нет эмоционально травмированных полицейских, идущих по следам серийных убийц, нет проституток с золотым сердцем, нет язвительных вампиров. Насколько я знаю, никто из моих друзей не убивал отца и не женился на матери. Но в воображаемых мирах я могу встретиться со всеми этими людьми.

Во-вторых, жизнь обычно идет своим чередом, и, бывает, долго не происходит ничего особенного. Суд над О. Дж. Симпсоном длился несколько месяцев и был по большей части смертельно скучен. Вымышленные истории решают эту проблему. По словам критика Клайва Джеймса, “художественная литература — это жизнь за вычетом скучных моментов”. В том числе поэтому сериал “Друзья” интереснее жизни ваших настоящих друзей.

Наконец, воображение стимулирует нас так, как в реальном мире не бывает. Действие романа может охватывать время от рождения до смерти персонажа и показывать вам, как он ведет себя в ситуациях, которые вы иначе не смогли бы наблюдать. В реальности вы не сможете точно узнать, что думает человек, а беллетрист может об этом поведать.

Такая психологическая близость не ограничивается литературой. Актер может повернуться к залу и произнести драматический монолог о том, что он (она) думает. В мюзикле мысль можно пропеть, а в телесериалах и кино звучит закадровый голос. Сейчас это обычное дело, но когда этот прием был изобретен, он, вероятно, показался настоящим откровением. Интересно, что думают маленькие дети, когда впервые сталкиваются с тем, как некто озвучивает свои мысли. Это должно быть волнующе.

Еще один случай близости — крупный план. Вуайеризм давно стал темой кино — от “Окна во двор” (Rear Window) до “Паранойи” (Disturbia), — но и сама по себе техника кино дает уникальный способ удовлетворить наше любопытство о том, что у других на уме. Где, как не в кино, можно взглянуть человеку в лицо, а он не сможет посмотреть на тебя в ответ? “Некоторых зрителей волнует возможность заглянуть в спальню или в туалет, — пишет философ Колин Макджин, — но кинозритель может оказаться еще ближе к... герою (или жертве): он может заглянуть ему в душу”.

Так что хотя реальность по-своему очаровательна, книги, пьесы, кинофильмы и телесериалы имеет особую силу. И хорошо, что нам не приходится выбирать между вымыслом и действительностью. Мы можем взять лучшее от обоих этих миров и превратить события, известные людям как реальные, во впечатления куда более сильные и интересные, чем обычные ощущения при восприятии реальности. Лучший пример — реалити-телевидение: изобретенная в наше время (и захватывающая, как показывает успех передач вроде “Последнего героя” и “Фактора страха”) форма искусства. Что может быть лучше реалити-шоу?

Глава 7

Боль и безопасность

Понравилось бы вам смотреть фильм об операции на мозге юной девушки, которая начинается с того, что кожу ее лица стягивают с черепа? Сомневаюсь. Когда психолог Джонатан Хейт и его коллеги показали такой фильм студентам, те охарактеризовали его как отвратительный, и немногие досмотрели его до конца. Фильм об обезьяне, которую избили до потери сознания, а затем извлекли ее мозг и подали его на тарелках, вызвал аналогичную реакцию.

В предыдущей главе мы рассмотрели простую теорию удовольствия от вымысла: наше сознание в какой-то мере равнодушно к тому, является ли опыт реальным. Если вы возбуждаетесь, видя реальный секс, вы будете возбуждаться, наблюдая за сексом актеров. Если вас интересуют любовь и предательство, то вас заинтересует роман, описывающий любовь и предательство. Удовольствия воображения “паразитируют” на удовольствиях реальной жизни.

Но такая теория объясняет не все. Иногда то, что в реальности было бы ужасным, скучным или навевающим тоску, чрезвычайно радует нас, когда происходит в воображении. Нам нравятся художественные произведения, которые заставляют нас плакать, преследуют нас во сне или внушают омерзение. В виртуальных мирах мы занимаемся тем, что шокировало бы нас в реальности, и наши грезы далеко не всегда симпатичны. Даже счастливых людей могут преследовать страхи. Я попробую объяснить, почему.

Лучшие истории

Поскольку истории — суррогаты реальных событий, лучшие из них те, которые позволяют забыть, что это вымысел. Многие писатели стремятся к этому. Элмор Леонард советует писателям избегать всякого “бу-бу-бу”, то есть того, что привлекает внимание к автору и отвлекает от сюжета. Ричард Райт желал “зацепить читателя так крепко, чтобы тот забыл о словах и осознавал только свою реакцию на них”.

Чтение требует от читателя усилий. В кинофильме раствориться проще. Бывает, зрители во время фильма ужасов подскакивают в кресле и закрывают лицо руками. А помните историю времен начала кинематографа, когда зрители с криками побежали к выходу из зала, увидев, как ствол пушки на экране поворачивается в их сторону? Кино — самое близкое к виртуальной реальности зрелище, и, как подчеркивал Колин Макджин, лучше всего смотреть фильмы на большом экране. Сила впечатления теряется, если вы смотрите кино по телевизору или, еще хуже, в уголке компьютерного дисплея, рядом с почтовой программой и веб-браузером.

Техника может достичь того, что единственным различием между реальностью и вымыслом будет наше явное знание о том, что есть что. А может быть, в один прекрасный день мы сможем обходиться и без этого знания. Люди начнут платить за виртуальное удовольствие, которое, подобно сну, будет восприниматься как реальность. Может быть, это происходит с вами как раз сейчас. Рене Декарт тревожился: вдруг все его впечатления фальшивы, его обманывает злокозненный демон? Или, возможно, мы лишь мозги, плавающие в резервуаре, или живем внутри Матрицы. Философ Роберт Нозик превращает эту тревогу в технологию получения удовольствия: он придумал машину виртуальной реальности, способную дать человеку иллюзию жизни, полной чрезвычайного наслаждения, и стирающую воспоминание пользователя о том, что он предпочел воспользоваться этой машиной. (Вы счастливы? Возможно, вы в машине Нозика прямо сейчас.)

Более примитивная версия: представьте, что ваши друзья наняли актеров, чтобы те погрузили вас в придуманный ими мир — в сюжет триллера или романтической комедии. Вы — главный герой, но не знаете, что это постановка. В конце вы испытаете разочарование, но процесс может быть столь же увлекательным, сколь и сама жизнь.

Но чего-то может и не хватать. Отчасти удовольствие, получаемое от книг, фильмов и так далее, требует понимания, что этот воображаемый мир создан кем-то намеренно.

Допустим, вы попадаете в странный дом. Вы заходите в гостиную и замечаете через окно на лужайке ребенка в подгузнике, спящего на одеяле. Вы подходите к окну и видите, что это вовсе не окно, а очень реалистичная картина в технике trompe I'oeiF. В этот момент происходит переключение. По мере изучения картины вы испытываете волнение: на ребенка было приятно смотреть, но теперь вас действительно захватила эта потрясающая работа. Вы

* Буквально — “обман зрения” (фр.).

переключились на другой режим оценки, имеющий более мощный источник.

Или представьте, что вы летите на самолете и случайно услышали шепот пары, сидящей по соседству. Он может быть захватывающим (“Ты пытался поцеловать ее? — Нет, но хотел. — Ублюдок”) или банальным (“Ты купил новые лампочки? — У нас есть лампочки на кухне в буфете. — Нет, нету. — Нет, есть”). Но в любом случае диалог не предназначен ни для вашего слуха, ни для чьего-либо еще. Он реален, и его притягательность в его подлинности.

Но что если вы обнаружите, что это своего рода уличный театр, что слова были произнесены в расчете на то, что их услышите именно вы? Щелкает переключатель, и вы видите происходящее в новом свете. Теперь у диалога есть смысл, он может повлиять на вас, впечатлить вас своей интеллектуальностью и изобретательностью или разочаровать своей примитивностью или предсказуемостью. Это совсем другая реакция, чем если бы вы думали, что диалог реален.

Вымысел — это форма демонстрации, и поэтому мы наслаждаемся виртуозностью и умом его автора. Не говоря уже о волнении от того, что вы находитесь в руках кого-то, кто контролирует сюжет, убеждает, приводит вас в восторг и запутывает, — кого-то, кто (в своей области, по крайней мере) умнее вас.

Лучшая иллюстрация этого — юмор. Смех вызывают социально значимые события. Физическая реальность редко когда бывает забавна. Если вы увидите, как некто идет один и смеется, то или он говорит по телефону, или вспоминает забавное событие, или он шизофреник. Достойные смеха ситуации часто возникают, потому что люди их придумывают, как в классическом сценарии “парень поскользнулся на банановой кожуре”. Стандартная версия: человек идет; камера переключается на кожуру; общий план: человек приближается к кожуре; снова кожура; нога на кожуре; человек падает. Это может быть смешно, особенно если вы не видели это уже тысячу раз и если актер умело изображает удивление. Но такие ситуации обычно не очень забавны, когда речь идет о действительности. Я провел большую часть своей жизни в Монреале и много раз видел, как люди поскальзываются на улицах. Прохожие вздрагивают, пытаются помочь или же отворачиваются, но обычно не смеются. (Я должен отметить: наверное, все-таки люди станут смеяться, если некто поскользнется на банановой кожуре, но именно потому, что это будет инстинктивно казаться намеком на жанр эксцентрической комедии.)