Пол Блум – Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим (страница 32)
Мы изобрели много способов эксплуатировать “привычные представления”, создавать суррогаты приятных реальных впечатлений. Мы можем делать это в рассказах или даже в бессловесных играх (родитель подбрасывает ребенка в воздух, создавая у отпрыска ощущение полета) . Мы можем опираться на актеров как на воображаемых помощников, сужающих разрыв между реальными и виртуальными впечатлениями. В грезах мы можем создавать наши собственные, приятные “привычные представления”. Если вам хочется выиграть Чемпионат мира по покеру
(Это может показаться несложным, но сомневаюсь, что другие животные так делают. Да, собаки спят, но грезят ли они? Моя собака проводит большую часть времени, не делая ничего. Сейчас, когда я пишу, она сидит рядом, уставившись на меня. Когда людей оставляют в одиночестве, они планируют, мечтают и фантазируют, но я сомневаюсь, что моей собаке Тесси доступно что-либо из этого. Я не знаю, что происходит в ее голове. Тот же вопрос можно задать и нашим ближайшим родственникам: обезьяны, как известно, с энтузиазмом занимаются мастурбацией, но сопровождается ли она сексуальными фантазиями? Прав ли писатель Линь Юйтан, предположивший: “Разница между людьми и обезьянами в том, что обезьянам просто становится скучно, а у людей есть и скука, и воображение”?)
Нередко мы видим себя главным персонажем воображаемого события. Таковы фантазии: вы воображаете, что выигрываете приз, а не наблюдаете за собой, выигрывающим приз. Некоторые видеоигры устроены по этому же принципу: они создают иллюзию, что вы бегаете и стреляете в пришельцев или выполняете трюки на скейтборде, посредством визуальной симуляции, которая создает у вас впечатление, будто вы сами движетесь. Психологические исследования показывают, что это естественная установка при чтении. Вы испытываете переживания, будто находитесь в голове у персонажа.
Но что касается историй, то у вас есть информация, которой персонажи не располагают. Философ Ноэль Кэрролл приводит в пример первую сцену фильма “Челюсти”. Вы не можете просто принять точку зрения девушки, которая плывет в темноте, потому что она испытывает восторг, а вы напуганы. Вы знаете то, чего она не знает. Вы слышите мрачную музыку, а она нет. Вы знаете, что она — в фильме, где акулы едят людей, а она думает, что просто живет.
Так работает сопереживание и в жизни. Вы почувствуете примерно то же, если увидите, как некто радостно плещется в море, а к нему приближается акула. Значит, и в вымышленной, и в реальной ситуации вы одновременно рассматриваете происходящее и со своей точки зрения, и с точки зрения персонажа.
Ни на что не годны
Этот подход позволяет объяснить притягательность историй. Они о людях, а нас интересуют люди и их поступки. Нетрудно представить с эволюционной точки зрения, зачем нам интересоваться социальной вселенной. Было показано, что важнейшая сила в эволюции человеческого языка — то, что это уникально мощный инструмент для передачи социальной информации, и в том числе сплетен и слухов.
Люди присутствуют не во всех придуманных мирах. В 2007 году вышла книга “Мир без нас”, показывающая, какой стала бы Земля, если люди исчезли бы. Такие совершенно “несоциальные” миры — редкость, и многие истории, которые на первый взгляд кажутся лишенными социального аспекта, на самом деле представляют собой истории о людях: нередко научно-популярные книги и документальные фильмы, по крайней мере успешные, рассказывают о самих ученых, их биографиях, личных конфликтах и так далее. Лайза Заншайн говорит о том же: совершенно лишенные социальности описания природы редко встречаются в романах — даже в тех, авторы которых к этому склонны. “Возможно, — пишет она, — мы воспринимаем некоторые художественные тексты как полные таких описаний потому, что какими бы редкими описания ни были, они выделяются на общем фоне”. А когда такие описания и появляются (как в романах Тургенева), то это не случайность: они демонстрируют антропоморфизм, или, по выражению Джона Рескина, “патетическое заблуждение” — наделение природных объектов мыслями, ощущениями и эмоциями.
Наш интерес к людям проявляется порой в весьма причудливых удовольствиях. На протяжении большей части истории нашего вида значение имело лишь то, что происходило с важными людьми. Эти люди господствовали над нашими жизнями, нам нужно было учиться у них, добиваться их благосклонности, бояться их гнева, и так далее. Человеческие общества росли — сначала тысячи, потом миллионы и миллиарды людей, — но это положение сохранялось. Смерть принцессы Дианы неожиданно затронула очень многих жителей Земли, как и развод Брэда Питта и Дженнифер Энистон в 2005 году. Мы жаждем социальной информации. Светская хроника и беллетристика кормят нас неуместными рассказами о людях, которые для нас не важны или вовсе не существуют. Как будто мы ужасно проголодались и теперь с жадностью поглощаем низкокалорийные заменители сахара.
И это все? Действительно ли удовольствие от вымысла — лишь случайность, побочный продукт того, что нашим эмоциям все равно, идет ли речь о настоящем или придуманном человеке либо событии?
Некоторым этого мало. Ученые пытаются проанализировать удовольствие, которое приносит нам вымысел, с адаптационной точки зрения. Заншайн доказывает, что истории доставляют нам удовольствие, потому что помогают нам развивать социальные навыки, думать о том, как думают другие. Психологи Рэймонд Мар и Кит Оут-ли предполагают, что функция вымысла — приобретение социальной компетенции. Деннис Даттон и Стивен Пинкер рассматривают варианты того утверждения, что вымысел помогает нам исследовать и узнавать решения дилемм из реального мира. Как выражается Пинкер, “клише ‘жизнь имитирует искусство’ на самом деле верно, потому что функция некоторых видов искусства состоит в том, чтобы побудить жизнь их имитировать”.
Я не сомневаюсь, что вымысел может и это, и многое другое. Он может утверждать моральные ценности и вызывать изменение морали. В некоторых других работах, вслед за Мартой Нуссбаум и другими учеными, я доказывал, что истории — главный механизм, позволяющий обществу стать добрее и облечь новые моральные открытия вроде того, что рабство есть зло, в форму, способную убедить других и в конечном счете заставить их принять это как статус-кво. Истории могут смягчать наше одиночество. Они могут помочь завоевывать друзей и привлекать потенциальных партнеров: хорошие рассказчики всегда привлекательны. Истории (мы поговорим об этом в следующей главе) — это механизм, позволяющий безопасно практиковаться и психологически готовиться к определенным неприятным ситуациям.
Вымысел способен дать нам все это. Но он существует не поэтому. С эволюционной точки зрения подобные объяснения поверхностны. Если есть существо, которое реагирует удовольствием на определенные впечатления от реального мира и не вполне отличает реальное от воображаемого, то способность наслаждаться историями — это бесплатный бонус, счастливая случайность.
Грустные и могущественные
В предисловии к собранию сочинений Шекспира Сэмюэл Джонсон пишет: “Восхищение трагедией проистекает из осознания ее вымышленное™. Если бы мы считали убийства и измены действительными, то они уже не приносили бы нам удовлетворения”.
Джонсон — блестящий писатель, но он ничего не слышал об О. Дж. Симпсоне. Если бы он услышал, то понял бы, что мы получаем массу удовольствия от реальных трагедий. И трагедии Шекспира описывают как раз такие события, от наблюдения которых в реальном мире мы получаем больше всего наслаждения — сложные, напряженные социальные взаимоотношения, вращающиеся вокруг секса, любви, семьи, богатства и общественного положения.
В случае с трагедией, да и вообще в случае негативных событий жизнь оказывается интереснее вымысла. Когда выясняется, что мемуары содержат вымысел, их продажи падают, а не растут. Несколько последних десятилетий после многих ужасных событий (например, когда Сьюзан Смит утопила своих детей или снайперы в Вашингтоне убивали случайных людей) немедленно начинали снимать фильм о них. Разумно предположить, что реальность событий подогреет интерес к кино.
Выше я писал, что наши эмоции отчасти не чувствительны к контрасту реального и воображаемого, но не потому, что нам все равно. Обычно реальные события трогают нас сильнее, нежели придуманные. Дело отчасти в том, что реальные события могут повлиять на нас (воображаемые снайперы не могут застрелить тех, кого вы любите, а настоящие — могут), а отчасти в том, что мы склонны размышлять о последствиях реальных действий. Когда фильм или телесериал заканчиваются, с персонажами тоже покончено. Было бы странно беспокоиться о том, как друзья Гамлета переживут его смерть, потому что этих людей не существует. Думать о них — значит творить новый вымысел. Но у каждого реального события есть прошлое и будущее, и это трогает нас. Довольно логично задуматься о семьях тех, в чьем убийстве обвиняли О. Дж. Симпсона.
Но и у воображения есть свои приятные особенности. Точно так, как искусственные подсластители могут быть слаще сахара, вымышленные события могут тронуть нас сильнее реальности. И вот три причины, почему.