Пол Блум – Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим (страница 31)

Эту универсальность легко упустить из виду. Макьюэн напоминает, что в каждом новом поколении критики и художники настаивают, будто они делают нечто, чего никто не делал прежде. Ведь когда мы перестаем мыслить как философы и ученые, то именно различия выходят на первый план. Если я в Сеуле попрошу кого-либо указать дорогу, а собеседник меня не поймет, то меня вряд ли утешит то, что для лингвиста английский и корейский — лишь варианты одного универсального языка. Если я в книжном магазине выбираю роман, неважно, что на определенном уровне абстракции все истории суть одно и то же. Уильям Джемс однажды процитировал “неграмотного плотника” (с его разрешения), который сказал: “Между одним человеком и другим разница очень небольшая, но эта небольшая разница очень важна”.

Так что не стоит заходить слишком далеко с аналогией между языком и выдумкой. Многие лингвисты объясняют универсальность языка наличием отдельного органа или модуля, отвечающего за язык. Истории похожи, потому что у людей схожие интересы. Популярность тем секса, семьи и предательства объясняется не столько особыми функциями воображения, сколько тем, что люди и в действительности постоянно думают о сексе, о семье и предательстве.

Очень тронуты

Зачастую полезно думать о мире, как будто его нет, но мы не объяснили, почему нам это нравится. Разве не странно, что нашу душу тревожат выдуманные истории, что мы испытываем некие чувства по отношению к событиям и персонажам, которых, как мы знаем, никогда не бывало? Почему нас трогает судьба Анны Карениной?

Эмоции, вызванные художественной литературой, реальны. Когда Чарльз Диккенс сообщил о смерти малютки Нелл, люди рыдали — и я уверен, что гибель персонажей книг Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере вызвала такие же слезы. (После публикации последней книги цикла писательница в интервью рассказывала о письмах — и не все они были от детей — с просьбами сохранить жизнь любимым персонажам вроде Хагрида, Гермионы, Рона и, конечно, самого Гарри Поттера.) Один мой друг сказал мне, что не помнит, кого из реальных людей он ненавидел бы столь сильно, как одного из персонажей фильма “На игле” (J/rainspotting). Люди не выносят некоторые произведения, потому что те вызывают слишком сильные эмоции. У меня тоже были проблемы с фильмами, где страдания персонажей показаны слишком реальными, а многим трудно смотреть комедии, замешанные на смущении и позоре. Чувствовать страдания других слишком неприятно.

Эти эмоциональные реакции обычно приглушены по сравнению с реальностью. Просмотр фильма, в котором кого-либо съела акула — менее интенсивное переживание, чем зрелище того, как акула ест кого-либо на самом деле. Но на всех уровнях — физиологическом, неврологическом, психологическом — эмоции реальны, а не притворны.

Они настолько реальны, что психологи используют воображаемые переживания для изучения и манипуляции реальными эмоциями. Если психолог-экспериментатор хочет понять, помогает ли грустное настроение логически мыслить или мешает (неплохой вопрос!), необходимо огорчить испытуемых. Но для этого не нужно вмешиваться в их реальную жизнь. Вместо этого психолог может показать им сцену из кино — например, из фильма “Язык нежности” (Terms of Endearment), где героиня Дебры Уингер умирает от рака в больничной постели и видит своих детей в последний раз. Если кто-нибудь приходит к психотерапевту и рассказывает о своей боязни змей, первый шаг состоит не в том, чтобы помочь пациенту справиться со страхами, бросив ему на колени змею. Нет, психотерапевт начинает с того, что просит пациента вообразить объект его страха, а затем может постепенно дойти до реального объекта. Это имеет смысл только в том случае, если реакция на воображаемую змею и реакция на реальную змею соответствуют определенным пунктам на одной и той же шкале — и то, и другое относится к страхам.

Если эмоции реальны, выходит, люди до некоторой степени уверены, что и события реальны? Бывает ли так, что мы думаем, будто вымышленные персонажи существуют, а вымышленные события имеют место? Конечно, мы можем обмануться — как дети, которым родители рассказывают о Санта-Клаусе, зубной фее и пасхальном кролике, или как взрослые, принявшие художественный фильм за документальный, и наоборот. Но тут идея поинтереснее: даже если совершенно ясно, что нечто является вымыслом, на некотором уровне мы верим, что это реально.

Может быть дьявольски трудно отделить вымысел от реальности. Существует несколько исследований, показавших, что если вы узнаете из рассказа о каком-либо факте, то вероятность, что вы посчитаете этот факт истинным, возрастет. И в этом есть смысл, потому что рассказы и романы действительно в основном правдивы. Если вы прочли бы роман, действие которого происходит в Лондоне в конце 80-х годов XX века, то вы многое узнали бы о людях того времени и того города — как они разговаривают друг с другом, что едят, как ругаются, и так далее, потому что хороший рассказчик вынужден включить эти правдивые обстоятельства в свою историю. Представления среднего человека о юридических конторах, отделениях реанимации, полицейских управлениях, тюрьмах, подводных лодках и бандитских налетах не проистекают из реального опыта или из документальных произведений. Они основаны на рассказах. Человек, смотревший сериалы о полицейских, много узнает о современной работе полиции (“У вас есть право хранить молчание... ”), а зритель реалистических фильмов вроде “Зодиака” узнает еще больше. И многие выбирают определенные литературные жанры (например, исторические романы), потому что им хочется найти безболезненный путь, позволяющий больше узнать о реальности.

Иногда мы заходим слишком далеко. Фантазия может смешиваться с реальностью. Публикация “Кода Да Винчи” вызвала бум туризма в Шотландии — люди поверили тому, что говорится в романе о местонахождении Святого Грааля. Особая проблема — когда люди путают актеров с их персонажами. Леонарда С. Нимоя, родившегося в Бостоне в семье эмигрантов из России, говоривших на идише, часто путали с его самым известным персонажем — мистером Споком с планеты Вулкан. Это было настолько неприятно, что он опубликовал книгу “Я — не Спок” (а двадцать лет спустя еще одну: “Я — Спок”). Или возьмем актера Роберта Янга, который снимался в одном из первых сериалов о врачах “Доктор Маркус Уэлби”: он говорил, что получает тысячи писем с просьбой дать медицинский совет. Потом он воспользовался этой путаницей, появляясь в роли доктора в белом халате в телерекламе аспирина и кофе без кофеина. Значит, иногда границы между вымыслом и реальностью стираются.

И все же те, у кого судьба Анны Карениной вызывала слезы, вполне отчетливо понимали, что она — персонаж романа, а люди, рыдавшие, когда Роулинг прикончила Добби, прекрасно знали, что его не существовало. И, как я упоминал, даже дети умеют отделить реальность от вымысла. Когда вы спрашиваете их: “То-то и то-то — это настоящее или придуманное?”, они все понимают правильно.

Почему же тогда нас так трогают истории?

Дело привычки

Дэвид Юм рассказывал о человеке, которого подвесили в железной клетке к верхушке высокой башни. Тот знает, что находится в безопасности, и все же “не может не содрогаться, окидывая взором простирающуюся перед ним пропасть”. Монтень приводит сходный пример: “Человек не может не начать моргать глазами, когда ему грозит удар. Он не может не задрожать всем телом, как ребенок, оказавшись на краю пропасти”. Моя коллега, философ Тамар Гендлер, описывает стеклянную смотровую площадку над Большим Каньоном (Grand Canyon Sky walk), которая выступает на двадцать один метр над западным краем пропасти. Стоять там — очень волнующее ощущение. Настолько волнующее, что некоторые люди, специально проехав несколько километров по грязной дороге, понимают, что слишком боятся ступить на стеклянный пол. Люди знают, что они в полной безопасности, и, тем не менее, напуганы.

Гендлер в своих статьях вводит термин для описания состояния психики, вызывающего такие реакции: она называет это “привычным представлением” (alief). Представления — это установки, которые вырабатываются как реакция на то, каковы вещи в действительности. “Привычные представления” примитивнее: это реакция на то, какими вещи кажутся. Люди в предыдущих примерах понимают, что они в безопасности, но у них есть “привычные представления”, говорящие им, что их жизнь под угрозой. Или возьмем данные Пола Розина: люди часто отказываются есть суп из совершенно нового и чистого больничного судна, пробовать помадку в форме фекалий или приставлять к голове незаряженный пистолет и спускать курок. Гендлер пишет, что представления здесь следующие: судно — чистое, помадка — это помадка, а пистолет не заряжен. Но “привычные представления” кричат: “Опасно! Держись подальше!”

Эта концепция отражает тот факт, что наша психика во многом равнодушна к контрасту между событиями, в реальности которых мы убеждены, и теми, которые кажутся реальными или о которых мы думаем как о реальных. Это распространяется и на воображаемые удовольствия. Те, кто получает удовольствие от подглядывания за любовниками, получат удовольствие и от просмотра фильма, в котором персонажи занимаются сексом. Те, кому нравится наблюдать за взаимодействием умных людей в реальном мире, получат то же удовольствие от наблюдения за актерами, изображающими умных людей по ТВ. Воображение — облегченная версия реальности, полезный заменитель, когда реальное удовольствие недостижимо, слишком рискованно или требует слишком многих усилий.