Пол Блум – Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим (страница 35)

Таким образом, когда речь идет о воображении, дети умны. Однако и уязвимы. Главная проблема — в “привычных представлениях”, в том факте, что мозг не вполне воспринимает разницу между тем, что считается реальным, и тем, что считается вымышленным. Никому еще не удавалось, читая о перестрелке, словить шальную пулю, однако нас может расстроить и даже травмировать то, что мы считаем нереальным. В предыдущей главе я рассмотрел это обстоятельство с точки зрения человека, пассивно воспринимающего вымышленный мир, но это еще вернее для того, кто играет вымышленную роль. Представьте, что вы пришли к любимому человеку и говорите, что вам нужно немного поактерствовать. Объясните, что будете кричать: “Я тебя ненавижу! Надеюсь, ты сдохнешь!” Убедите его, что это эксперимент и что эта строчка заранее прописана в его условиях. (Покажите эту страницу.) И все же, думаю, это будет неприятно произносить и неприятно слышать, так что я не рекомендую проделывать подобное. С другой стороны, если говорить о приятной стороне дела, то порой актеры, играющие влюбленных, действительно влюбляются друг в друга. И психотерапевты иногда советуют больным депрессией вести себя так, будто они счастливы. Улыбка оказывает позитивное влияние на настроение. Вот сила “привычного представления”.

Дети принимают это еще ближе к сердцу. Было бы безнравственно просить своего пятилетнего ребенка сыграть в игру, в которой вы притворяетесь, что ненавидите его, и кричите, что он бесполезен. Дети могут понять, что вы притворяетесь, но им труднее, чем взрослым, заблокировать эмоциональную силу вымышленных впечатлений. Притворное оскорбление станет настоящим.

Более мягкий вариант: психологи показывали детям ящик и просили представить, будто в ящике монстр. Потом им позволяли подойти к ящику. Многие дети отказывались засовывать туда пальцы. Не то чтобы они действительно поверили в монстра. Просто воображаемый монстр оказывает такое влияние на ребенка, что ему кажется, будто монстр реален. Дети слишком легко погружаются в воображаемое. Вот почему мы ограждаем их от определенных произведений. Не нужны никакие исследования, чтобы понять, что от фильмов ужасов у детей могут начаться кошмары.

В этом отношении дети отличаются от взрослых, но не кардинально. Я уверен, что если бы взрослые стали участниками эсперимента с монстром, то прежде чем опустить пальцы в ящик, они бы колебались секунду-другую, точно так же, как мы не хотим есть помадку в форме фекалий, хлебать суп из больничного судна, даже нового и чистого, или пить из сосуда с этикеткой “Цианид”, даже если мы точно знаем, что там просто вода.

Дети уязвимы и потому, что они меньше знают. В ходе серии экспериментов Дина Сколник-Вайсберг, Дэвид Собел, Джошуа Гудстайн и я рассказывали дошкольникам начало истории и просили их выбрать подходящее продолжение. Некоторые варианты начала были реалистическими (например, мальчик ехал на скутере), другие — фантастическими (мальчик умел становиться невидимым). Мы ожидали, что дети либо решат, подобно взрослым, что реалистические истории должны заканчиваться реалистично, а фантастические — фантастично, либо выберут фантастические продолжения для всех историй (в соответствии с идеей, что дети склонны к магическому мышлению). К нашему удивлению, дети продемонстрировали предубеждение против фантастического: они предпочли реалистические продолжения независимо от того, каким было начало.

Детское невежество делает вымысел менее безопасным. Несколько лет назад я смотрел с семьей “Освободите Вилли — 2”. В фильме есть сцена, когда персонажи оказываются на тонущем плоту. Мой пятилетний сын Закари начал шептать, что сейчас они утонут. Я объяснил ему, что все будет хорошо. Он спросил, откуда я это знаю — ведь мы не видели фильм раньше. Я сказал, что знаю, как бывает в таких фильмах: в хорошем семейном фильме чудесные детишки не могут погибнуть. Я оказался прав, и теперь Закари тоже это знает.

В тот же год мы плавали на каноэ по реке у нашего дома, и лодка перевернулась. Закари запаниковал и закричал, что мы утонем. На нас были спасательные жилеты, да и река в том месте не глубже метра, но его замечание вовсе не было необоснованным. В реальности — если только мы не верим, что некое божество руководит нашими жизнями, — нет рамок, присущих художественным произведениям. Жизнь — не фильм для семейного просмотра, и иногда чудесные детишки все-таки гибнут.

Садизм и ужасы

Как безопасность меняет впечатления от вымысла?

Для начала, она помогает нам получать удовольствие от боли и гибели других. Вы можете хохотать над сценой, когда пешеход проваливается в люк, потому что вы не беспокоитесь, что он умрет или останется калекой, вы не думаете о горе его жены и детей, потому что знаете, что персонаж этот вымышленный.

Повышенная терпимость к насилию очевидна в видеоиграх. Часто они предлагают выхолощенные версии приятных впечатлений реального мира — авиа- и автосимуляторы имитируют удовольствие от полета и гонки. С этой точки зрения можно объяснить и большую часть насилия в видеоиграх. Обычно в игре вы попадаете в симуляцию, где герой занимается чем-то увлекательным, при этом морально безупречным: защищает мир от злобных пришельцев, нацистов, зомби, зомби-нацистов. Игроки с удовольствием занялись бы чем-то подобным и в действительности, если бы это было безопасно.

Но есть и более мрачные удовольствия. Безопасность видеоигр позволяет людям реализовать свои худшие замыслы. Большинство игроков порой стреляют членам своей команды в голову, давят пешеходов или таранят своим самолетом здания (в игре Microsoft Flight Simulator, выпущенной в 1982 году, самой простой целью были Башни-близнецы в Нью-Йорке). Некоторое время тому назад, играя в The Sims, компьютерную игру, где вы создаете собственный воображаемый мир, мои дети и я лишили человека еды и сна на несколько дней и наблюдали, как он кричит, просит и плачет. Когда он умер, мы приветствовали это событие радостными возгласами.

Бывает и хуже. В Grand Theft Auto можно убивать проституток. А есть игры вроде японской Rape Lay, в которых главная цель — творить зло. Задумываешься, кто же играет в эти игры. В любом случае, безопасность этих игр (физическая, юридическая, избавление от волнений за других) позволяет реализовать садистские побуждения, на что люди предположительно не пошли бы в реальной жизни.

Эта идея может помочь нам решить давнюю загадку об удовольствии от вымысла, которую сформулировал в 1757 году Дэвид Юм:

Кажется, зрители хорошо написанной трагедии получают неизмеримое наслаждение от печали, ужаса, тревоги и других страстей, которые сами по себе неприятны и тревожны. Чем больше они тронуты и задеты, тем больше они восхищены спектаклем... Они удовлетворены в той мере, в какой огорчены, и никогда не бывают столь счастливы, как когда они испускают вздохи, всхлипывают и плачут, чтобы выпустить свою печаль и облегчить душу, переполненную сильнейшей симпатией и состраданием.

Юм изумляется тому, что зрители трагедии получают удовольствие от эмоций, обычно не очень приятных — печали, ужаса или тревоги и так далее, — но чем больше они их испытывают, тем становятся счастливее.

Эта загадка становится еще острее, когда мы обращаемся к тому, что философ Ноэль Кэрролл называет парадоксом ужаса. В отличие от трагедий, фильмы ужасов редко отличаются выдающимися эстетическими или интеллектуальными качествами. Но людям они нравятся, и они выстраиваются в очередь, чтобы посмотреть, как невинных людей убивают, пытают и едят зомби, психопаты с топорами, садистски настроенные пришельцы, болотные твари, злобные младенцы и — в давнем фильме “Бешеная” {Rabid) — фаллическое жало под мышкой привлекательной женщины. Последнее десятилетие принесло нам фильмы вроде “Хостела” и “Пилы”, в которых центральную роль играет изображение садистских пыток. И смотрят их не только немногочисленные извращенцы: фильмы о пытках (в жанре torture рот) показывают в мультиплексах наряду с серьезными драмами о том, как разведенные женщины снова находят любовь, и дурацкими комедиями с участием нахальных осликов, помогающих главному герою.

Имейте в виду, что загадка тут — не только в том, как мы преодолеваем неприятные ощущения от смерти и боли. Вопрос в том, почему они нравятся нам так сильно. “Пятница, 13-е” не стал бы более популярным фильмом, если бы Джейсон нападал на людей с бейсбольной битой марки Nerf\ как и “Гамлет” не стал бы выдающейся пьесой, если бы главный герой жил долго и счастливо. Люди любят фильмы ужасов именно потому, что они страшны. И, по крайней мере, на грубом, примитивном уровне современные фильмы куда страшнее, чем фильмы прошлого, и это отражает динамику спроса и предложения. Чем страшнее фильм, тем лучше. Как выразился бы Юм, если бы он жил в наши дни, негативные эмоции — это не баг, а встроенная функция.

Неприятные эмоции такого рода вовсе не обязательно притягательны в силу своей низкопробности. В 2008 году в “Нью-Йорк тайме” была опубликована дискуссия по поводу “Подорванных” (Blasted) — очень популярной пьесы, билеты на которую были задолго распроданы, а отзывы были восторженными. В статье описывалась сцена, где один мужчина насилует другого, а затем высасывает его глаза. Аудитория этой пьесы — люди старшего возраста, довольно утонченные и преуспевающие, а не улюлюкающие подростки, пытающиеся доказать друг другу, кто круче. Но никто, интересующийся этой постановкой, не сказал бы, что пьеса стала бы популярнее, если бы темы изнасилования и каннибализма были немного приглушены. Аудитории нравится эта сцена, и пьеса успешна в том числе благодаря ей.