Пол Блум – Наука удовольствия: почему мы любим то, что любим (страница 3)

С этой точки зрения большинство удовольствий, доступных биологическим видам за исключением человека, совершенно понятны. Когда вы дрессируете своего питомца, вы не станете вознаграждать его чтением поэзии или походом в оперу, а преподнесете ему вполне дарвинистский приз — например, дадите что-то вкусное. Животные (не люди) наслаждаются едой, водой и сексом. Когда они устают, им хочется отдохнуть. Их успокаивает ласка, и так далее. Они именно таковы, какими им предписывает быть эволюционная биология.

А что насчет нас? Люди — тоже животные, и потому мы разделяем с другими видами многие удовольствия. Психолог Стивен Пинкер отмечает, что люди счастливее всего, когда они “здоровы, сыты, чувствуют себя комфортно, в безопасности, состоятельны, процветают, в курсе всего, что нужно, уважаемы, не воздерживаются от половой жизни, любимы”. Здесь перечислено немало удовольствий, и я ни минуты не сомневаюсь, что сказанное можно объяснить тем же процессом, в ходе которого сформировались желания шимпанзе, крыс или собак. С адаптационной точки зрения выгодно стремиться к здоровью, пище, комфорту и так далее и получать удовольствие, достигая этих целей. По словам антрополога Роберта Ардри, “мы происходим от восставших обезьян, а не от падших ангелов”.

Но этот список неполон. В него не попали изобразительное искусство, музыка, литература, предметы, имеющие сентиментальную ценность, и религия. И, может быть, это не сугубо человеческие удовольствия. Я как-то слышал от исследователя приматов, что некоторые из них в неволе хранят при себе знакомые предметы, которые их успокаивают. Сообщалось, что слоны и шимпанзе могут создавать произведения искусства (к этому, как я объясню позже, я отношусь со скепсисом). В любом случае это нельзя назвать обычной деятельностью животных, и, напротив, для нашего вида это совершенно типично и проявляется у каждого нормального индивида. Здесь требуется объяснение.

Одно из объяснений состоит в том, что наши сугубо человеческие удовольствия возникают не в процессе естественного отбора и вообще не в ходе биологической эволюции. Они продукт культуры и встречаются только у людей потому, что только у людей есть культура (по крайней мере, такая культура, которая имеет значение).

Несмотря на дурную репутацию таких теорий среди исследователей, склоняющихся к теории адаптации, сторонники подобных объяснений вовсе не обязательно невежественны и не обязательно списывают со счетов эволюционную биологию. Они не сомневаются, что люди и их мозг эволюционировали. Но они не согласны с тем, что наша эволюция включала и развитие врожденных идей и специализированных систем мозга. Люди уникальны скорее в том, что обладают повышенной гибкостью, способностью создавать и познавать биологически произвольные идеи, способы поведения и вкусы. У других животных есть инстинкты, а у людей — ум.

Эта теория в некотором отношении справедлива. Никто не станет отрицать интеллектуальную гибкость нашего вида, и никто не скажет, что культура в состоянии формировать и структурировать человеческое удовольствие. Если вы выиграете миллион долларов в лотерею, вы будете визжать от счастья, но сама концепция денег возникла в ходе человеческой истории, а не благодаря репликации и отбору генов. И даже те удовольствия, что мы разделяем с животными (пища, секс и другие), проявляются по-разному в разных обществах. У разных народов своя кухня, свои сексуальные ритуалы, даже свои формы порнографии, и это явно не потому, что эти народы различаются генетически.

Все это может подтолкнуть исследователя, склонного рассматривать феномены с культурной точки зрения, к выводу: хотя естественный отбор играет некоторую ограниченную роль в формировании того, что нам нравится (такие вещи, как голод и жажда, половое влечение, любопытство, некоторые социальные инстинкты, действительно эволюционировали), подобный подход не позволяет оценить специфику этих чувств и побуждений. Как выразился критик Луи Менан, “у всех аспектов жизни есть биологическое основание, в том смысле, что если бы биологически что-то было невозможно, то его бы не существовало. А дальше все пущено на самотек”.

В следующих главах я постараюсь показать, что удовольствие устроено не так. Большинство удовольствий происходят из раннего детства, а не развиваются в ходе социализации. И они свойственны всем людям. Очевидное разнообразие можно рассматривать как вариации одной универсальной темы: так, рисование — культурное изобретение, а любовь к искусству — нет. В разных обществах рассказывают свои истории — на одинаковые сюжеты. Кулинарные вкусы и половые предпочтения различаются, но не то чтобы сильно.

Разумеется, мы можем представить себе культуры, где удовольствие выглядит совсем иначе: где люди для улучшения вкуса вымазывают еду экскрементами и им нет дела до соли, сахара или острого перца; где тратят состояния на подделки, а оригиналы выбрасывают на свалку; где выстраиваются в очередь, чтобы послушать электростатический треск, и морщатся при звуках мелодии. Но это фантастика, а не реальность.

Подытожить вышесказанное можно так: люди вступают в жизнь с ограниченным набором удовольствий, и к нему уже ничего не добавить. Казалось бы, звучит слишком категорично — ведь в мир можно привнести и новые удовольствия. Так происходило с изобретением телевидения, шоколада, видеоигр, кокаина, фаллоимитаторов, саун, кроссвордов, реалити-ТВ, романов и так далее. Но я бы сказал, что мы получаем от всего этого удовольствие, потому что эти изобретения не так уж и новы. Они вписываются — довольно явным образом — в набор удовольствий, которым мы уже обладаем. Бельгийский шоколад и жареные ребрышки — современные изобретения, но они апеллируют к давнему человеческому пристрастию к сладкому и к жирному. Все время возникают новые формы музыки, но существо, биологически не приспособленное воспринимать ритм, никогда не сможет полюбить ее: для него это будет всего лишь шум.

Самая суть

Многие важные человеческие удовольствия универсальны. Но это не проявления биологической адаптации, а побочные продукты психических систем, развившихся ради иных целей.

При рассмотрении некоторых видов удовольствия это совершенно ясно. Многие, например, получают заряд бодрости от кофе, но это не оттого, что в прошлом любители кофе имели больше детей, чем кофененавистники, а оттого, что кофе — стимулятор, а нам нравится стимуляция. Это очевидный пример, но я думаю, что такой подход — анализ удовольствий как побочного продукта эволюции — может объяснить и те более сложные вопросы, на которые мы пытаемся ответить. Ниже я разберу идею, что эти удовольствия возникают, хотя бы отчасти, как случайные побочные продукты “эссенциалистской” работы сознания.

Пример эссенциализма можно найти в рассказе Джерома Д. Сэлинджера, который начинается с того, что один из его любимых персонажей, Симор, читает младенцу даосскую легенду. Князь Му просит своего друга Бо Лэ найти кого-нибудь, кто может подобрать ему лошадь. Бо Лэ рекомендует некоего Гао, князь нанимает его, и вскоре этот Гао возвращается с новостями: есть лошадь, отвечающая требованиям князя; он описывает ее как гнедую кобылу. Князь Му покупает рекомендованную лошадь, но, к своему ужасу, обнаруживает, что это жеребец, черный как вороново крыло.

Разгневанный князь говорит Бо Лэ, что этот так называемый знаток — дурак, не способный даже распознать масть и пол лошади. Бо Лэ, однако, восхищен новостью:

Неужели он и вправду достиг этого? Тогда он стоит десяти тысяч таких, как я. Я не осмелюсь сравнить себя с ним, ибо Гао проникает в строение духа. Постигая сущность, он забывает несущественные черты; прозревая внутренние достоинства, он теряет представление о внешнем. Он умеет видеть то, что нужно видеть, и не замечать ненужного. Он смотрит туда, куда следует смотреть, и пренебрегает тем, на что смотреть не стоит*.

Конь, естественно, оказывается великолепным.

Это история об эссенциализме — концепции, предполагающей, что у вещей есть некая глубинная реальность, истинная природа, которую нельзя узреть напрямую, и что для нас важна именно эта скрытая сущность. Классическое ее определение дал Джон Локк: . бытие какой-либо вещи, благодаря чему она есть то, что она есть... Сущностью вещей можно называть их реальное внутреннее строение... от которого зависят их обнаруживаемые качества”**.

* Пер. Р. Райт-Ковалевой.

Пер. А. Савина.

Это естественный способ придать смысл определенным аспектам мира. Например, возьмем золото. Мы думаем о нем, тратимся на него, говорим о нем, и когда мы делаем все это, мы не думаем (и не говорим) о категории предметов, похожих на золотые лишь внешне. Если выкрасить кирпич золотой краской, он не станет золотым. Алхимия, в конце концов, — дело серьезное. Если вы желаете знать, является ли предмет золотым, вам придется попросить эксперта (может быть, химика) провести нужные тесты для определения атомной структуры материала.

Или возьмем тигров. Большинство людей не знают в точности, что делает тигров тиграми, но никто же не думает, что дело только во внешнем виде. Если показать ряд картинок, на которых тигр постепенно становится похожим на льва, даже ребенок поймет, что это все еще тигр. Напротив, суть в том, что быть тигром означает быть тигром с точки зрения генов, внутренних органов и так далее. Это незримые характеристики животного, которые не меняются, даже если меняется его облик.