Погорельская Екатерина – Проэкт "Счастье" (страница 2)

На мгновение ей показалось, что комната стала тише. Словно стены тоже считают вместе с ней.

Люда закрыла календарь, снова спрятав сторону с надписью «Проэкт: Счастье» внутрь, чтобы её не было видно. Аккуратно положила его в ящик тумбы.

Секунду она смотрела на него, будто сомневалась.

Потом задвинула ящик и щёлкнула замком.

— Спокойной ночи, Людмила, — тихо сказала она самой себе.

И сразу почувствовала странное, почти детское желание добавить:

"Пока ещё Людмила."

Люда постояла у тумбы ещё несколько секунд, словно прислушиваясь к тишине комнаты. Потом медленно подняла руку к шее.

На тонкой цепочке висел маленький кулон. Почти невесомый. Если бы не привычка постоянно касаться его пальцами, можно было бы забыть, что он там есть.

Она осторожно поддела ногтем крошечную защёлку.

Кулон тихо щёлкнул и раскрылся.

Внутри было маленькое фото — старое, немного выцветшее. Настолько крошечное, что лица можно было разглядеть только если поднести его совсем близко.

Людмила так и сделала.

На фотографии стояли четверо.

Маленькая она — лет шести, не больше. Волосы растрёпаны, улыбка широкая и беззаботная. Она держит за руку высокого мальчика — своего старшего брата. Он смотрит в камеру серьёзно, но в уголках губ уже прячется смех.

Рядом стояли родители.

Мама с обычными человеческими лицами.

С живыми глазами.

Без гладкой чужой кожи, без вытянутых скул, без холодного идеального выражения.

До процедуры.

И папа и брат - живые.

Люда провела пальцем по стеклу кулона.

— Привет… — едва слышно сказала она.

Голос прозвучал так тихо, будто она боялась, что стены услышат.

Она задержала взгляд на лице брата.

— Ты бы сейчас смеялся, да? — прошептала она. — Сказал бы, что я опять слишком много думаю…

Её губы чуть дрогнули.

— А ты бы сказал, что всё будет нормально, — добавила она уже папе.

Ответа, конечно, не было. Только её собственное дыхание и далёкий гул вентиляции.

Люда глубоко вздохнула.

— Я скучаю, — тихо сказала она.

Слова повисли в воздухе.

Она осторожно коснулась губами кулона — коротко, почти невесомо — как будто целовала кого-то из них.

Потом закрыла его.

Щёлк.

Маленькое фото снова исчезло внутри.

Людмила на секунду сжала кулон в ладони, будто пряча тепло, которое там осталось.

— Ладно… — прошептала она самой себе.

Она опустила руку, развернулась и подошла к двери. Ручка холодно легла в ладонь.

Люда открыла дверь и вышла из комнаты, оставляя за спиной тишину, календарь с зачёркнутыми днями и ещё один вечер, который принадлежал Людмиле.

Люда тихо прикрыла дверь своей комнаты и на мгновение остановилась в коридоре. Дом был погружён в мягкий полумрак. Лампы горели экономно — так требовали правила сектора. Свет был холодный, почти белый, и от этого стены казались ещё более серыми.

Из кухни доносился тихий звук посуды.

Мама.

Люда поправила кулон на груди — тот лёг обратно на своё привычное место, словно ничего и не происходило. Она глубоко вздохнула и направилась на кухню.

Каждый шаг по узкому коридору отдавался лёгким скрипом пола. Когда она была маленькой, отец всё время говорил, что однажды обязательно всё здесь починит. Тогда этот дом казался большим, шумным и живым.

Теперь он был просто… тихим.

Людмила остановилась у двери кухни и прислонилась плечом к косяку.

Мама стояла у плиты, помешивая что-то в небольшой кастрюле. Пар поднимался тонкой струйкой и растворялся под вытяжкой. Её движения были медленные, привычные, будто она делала это уже тысячу раз и могла готовить даже с закрытыми глазами.

— Пахнет… — сказала Люда, входя. — Не так уж плохо.

Мама обернулась. На её лице появилась слабая улыбка — усталая, но настоящая.

— Это просто суп, — ответила она. — Не жди чудес.

Люда села за стол, подтянула колени к себе и положила подбородок на руки.

— После столовой академии любой суп — уже чудо.

Мама тихо фыркнула.

— В академии кормят нормально.

— Нормально — это когда еда не пытается выглядеть как пластик, — возразила Люда.

Мама поставила перед ней тарелку. Суп был простым — овощи, немного крупы, тонкие полоски мяса. Но пахло действительно по-домашнему.

Людмила взяла ложку, но не сразу начала есть.

Она смотрела на мать.

На её лицо.

На гладкую, чуть странную кожу, на идеально ровные скулы, на глаза, которые когда-то выглядели совсем иначе.

После процедуры мама тоже стала другой.

Люда медленно произнесла:

— Мам…

— Ммм?