Погорельская Екатерина – Эхо на орбите (страница 8)

Вода текла, посуда становилась чистой, движения — всё более механическими. Снаружи Лия выглядела послушной и тихой. Внутри же она уже строила карту: что говорить, когда молчать, где искать кулон и как не выдать себя раньше времени.

«Потерпи, — сказала она себе. — Просто потерпи. Я выберусь».

Отца в комнате не было.

Лия заметила это не сразу — слишком сильно её захватило другое. Образ «брата», сидящего за столом, не совпадал с тем, кого она знала, и это несоответствие тянуло на себя всё внимание, словно заноза, которую невозможно игнорировать. Только когда она машинально оглянулась, ожидая уловить тяжёлый взгляд отца или услышать его шаги, Лия поняла: его здесь нет.

Это принесло странное облегчение.

Она продолжала мыть посуду, но мысли уже были далеко отсюда. Слишком далеко. Там, где не было этой кухни, этих холодных слов, этого чужого Максима.

«Как же я по ним скучаю…»

По своему Максу — настоящему, живому, сильному. По Неро с его вечной самоуверенностью и хитрой улыбкой. По Нире, которая всегда говорила прямо, иногда слишком резко, но именно этим и держала всех на плаву. По Вишуа… спокойной, массивной, молчаливой Вишуа, чьё присутствие само по себе было защитой.

Лия невольно усмехнулась сквозь грусть.

Она бы сейчас даже согласилась поменяться с Вишуа местами. Разрешить ей спать на верхней полке — даже несмотря на её вес, на массивное тело гронарки и на давний страх Лии, что полка однажды не выдержит и Вишуа рухнет вниз вместе с металлическим скрипом и глухим ударом.

Раньше одна только эта мысль вызывала у неё нервный смешок и протест.

А сейчас…

Сейчас она была готова и на это. На неудобства, на страхи, на тесноту, на всё что угодно — лишь бы снова услышать их голоса, почувствовать привычную суету общежития, увидеть фиолетовую кожу Вишуа, которая становилась розоватой, когда та смеялась.

Лия опустила взгляд на пенящуюся воду.

«Я согласна на всё, — подумала она. — Только бы снова быть с ними. Только бы это всё оказалось не навсегда».

За окном пели птицы, кухня жила своей обычной жизнью, а Лия впервые по-настоящему поняла, как сильно может болеть тоска по дому, который находится не на Земле.

Максим резко отодвинул стул и встал из-за стола. Не оглянувшись, не сказав ни слова благодарности, он оставил за собой грязную тарелку, кружку, липкие от варенья следы на столе — и просто вышел из кухни, будто так и должно быть.

Лия проводила его взглядом.

В груди снова кольнуло — не болью даже, а тихим недоумением. Он бы никогда так не сделал, — автоматически подумала она о своём Максе. Тот всегда убирал за собой, иногда ворчал, иногда шутил, но никогда не считал это чем-то «чужим».

— Убери, — сказала мать, не поднимая глаз.

Лия медленно повернулась к ней.

— Что?.. — вырвалось у неё прежде, чем она успела сдержаться.

Мама наконец посмотрела на неё. Взгляд был жёсткий, нетерпеливый.

— Убери, — повторила она, уже громче, с нажимом, словно обращалась к глухой.

Лия замерла на секунду. В голове вспыхнула горячая, возмущённая мысль:

Неужели он не мог убрать сам?

Но вслух она ничего не сказала. Только сжала губы и молча потянулась к столу.

«Это что, мир, где женщины прислуживают мужчинам?» — подумала она с горькой иронией, собирая тарелки и ставя их в раковину. Фарфор негромко звякал, будто вторя её раздражению. Она взяла тряпку, вытерла стол — аккуратно, до последней крошки, до последнего липкого пятна, словно старалась стереть сам след его присутствия.

Потом снова вернулась к раковине.

Вода зашумела, закрывая собой кухонные звуки. Лия мыла посуду размеренно, почти механически. Снаружи — послушная дочь, делающая то, что велено. Внутри — злость, растущая холодно и ясно.

«Нет, — подумала она. — Это не мой дом. И не моя семья. И я не позволю этому миру решить, кем мне быть».

Она подняла глаза на своё отражение в тёмном стекле окна. Взгляд был уже другим — жёстче, собраннее.

Я найду кулон.

И я выберусь.

Лия домыла последнюю тарелку, стряхнула воду с рук и медленно повернулась к матери. В груди жило слабое, наивное ожидание — что теперь ей позволят просто сесть, перевести дыхание, почувствовать себя хоть немного обычной.

— Теперь можешь быстро поесть и дальше помогать мне по дому, — сказала мама тем же ровным тоном, каким говорят о списке дел.

Лия кивнула и шагнула к столу. Запах блинов всё ещё витал в воздухе, тёплый, домашний, почти издевательский. Рука сама потянулась к краю тарелки — к румяному блину, чуть поджаренному, с золотистой корочкой.

Она почти коснулась его.

Мать резко перехватила её за запястье. Небольно, но жёстко.

— Не это, — сказала она и кивком указала в сторону.

Лия опустила взгляд.

На отдельной тарелке стояла миска с овсянкой. Серой, густой, уже начинающей остывать. Ни масла, ни сахара — просто вязкая масса, в которой не было ничего утешительного.

— Девушка должна следить за фигурой, — продолжила мать, словно повторяя заученную истину. — Тебе нельзя жирное есть. Овсянка для тебя в самый раз.

Лия замерла.

Девушка должна…

Слова неприятно осели где-то внутри, будто чужеродный код. На Миралисе она ела вместе со всеми. Никто не делил еду на «можно» и «нельзя» по признаку пола. Вишуа могла съесть в три раза больше любого из них — и никто даже бровью не повёл бы. Нира вечно таскала сладости. Макс ел всё подряд. И это было… нормально.

Лия медленно убрала руку от блинов и взяла ложку. Овсянка была безвкусной, тёплой и тяжёлой. Она проглотила первую ложку, почти не чувствуя вкуса.

«Значит, вот какие здесь правила, — подумала она.

Тихо. Послушно. Удобно».

Она ела быстро, не поднимая глаз, считая ложки — не из-за голода, а чтобы не сорваться. Чтобы не сказать лишнего. Чтобы не выдать себя.

Внутри же росло другое чувство — ни страх, ни обида. Решимость.

«Потерпи, — повторила она себе. — Это временно. Я уже поняла, как устроен этот мир. Осталось понять, как из него выйти».

Она доела, поставила пустую миску на стол и поднялась.

Снаружи — покорность.

Внутри — план.

Лия молча доела овсянку, проглотив последние ложки почти не чувствуя вкуса. Она поднялась, снова подошла к раковине и вымыла миску, ложку, кружку — тщательно, до скрипа, словно старалась смыть не остатки еды, а само это утро.

Мать наблюдала за ней пару секунд, потом кивнула, будто убедившись, что всё сделано «как надо».

— Держи, — сказала она и сунула Лие в руки ведро. Следом — тряпку и бутылку со средством для мытья окон. — Пойдёшь окна мыть. Начни с зала.

Пластиковая ручка ведра неприятно врезалась в ладонь. Лия опустила взгляд на тряпку, на яркую этикетку средства, на капли воды, уже плещущиеся на дне.

— Сейчас? — тихо спросила она, скорее по инерции.

— А когда? — мать посмотрела на неё так, будто вопрос был глупым. — Дел полно. Давай, не тяни.

Лия снова кивнула.

Она взяла ведро, осторожно, чтобы не расплескать воду, и пошла в зал. Окна выходили на двор — обычный, земной, с серым асфальтом, припаркованными машинами и голыми ветками деревьев. Утро было солнечным, почти красивым, но это только усиливало ощущение неправильности.

Лия встала на табурет, распылила средство на стекло. Резкий запах ударил в нос. Она начала водить тряпкой — вверх, вниз, по кругу. Монотонно. Методично.

«Вот так, — подумала она. — Чтобы не думать».